Дважды, видимо, от нервов, Саше мерещились схватки, её отвозили на скорой в роддом, а оттуда отправляли домой: рано. Но в третий раз она не ошиблась — действительно, началось. Мать отменила зачёты, чтобы не отходить от неё ни на шаг. Ночь Саша честно промучилась, а под утро родила мальчика.
— Гляди, какой заинька, — проворковала акушерка.
Саша, измождённая, вяло улыбнулась. Сил никаких не осталось, но она блаженствовала. Наконец закончилась эта боль, раздирающая внутренности. И наконец она увидит своего «заиньку». Своего Алёшу — имя малышу они с мамой выбрали ещё давно, даже не спорили. Как-то сразу сошлись на Алёше. Все два часа, пока Саша лежала с ледяной грелкой на животе, мать сидела рядом. Это, наверное, были для обеих самые лучшие часы за долгое-долгое время.
Правда, позже, через день, ощущение чистого, всепоглощающего счастья ушло. Точнее, нет, не ушло, а притупилось. И в добавок к нему теперь примешивалась горькая обида.
Оплаченную дядей вип-палату, повышенный комфорт и трепетное отношение врачей она бы, не думая, поменяла на всё самое обычное, как у всех, только бы к ней пришёл Глеб.
Она остро, до слёз завидовала девчонкам и женщинам, чьи мужья радостно голосили под окнами. И когда, спустя неделю, их выписывали, Саша, конечно, радовалась, смеялась, благодарила дядю за старания, мать за неустанную поддержку, а внутри всё сжималось от боли — Глеб даже не знает, что у него есть сын…
Новый год маленький Алёша встретил дома. Праздник они отметили, конечно, очень условно, даже боя курантов не дождались. Легли спать вскоре после того, как малыш уснул. Потому что обе теперь не высыпались катастрофически.
А между тем, в самый канун Нового года кто-то звонил Саше на сотовый, целых четыре раза. Номер был скрыт, но, увидев утром пропущенные, Саша разволновалась. Даже в груди всё зашлось. Неужели это Глеб? Сердце чувствовало: он! Но вдруг это никакая не интуиция, а опять пустые надежды?
Однако настроение неожиданно подскочило. Саша даже поймала себя на том, что гладила пелёнки и беспричинно улыбалась.
= 55
Теперь жизнь Саши, да и во многом матери, были подчинены другому распорядку: сон, кормление, прогулки, купание — всё по часам. Мать, как могла, помогала — подменяла ночами, когда Алёша орал до хрипоты, а Саша валилась с ног, гуляла с ним после работы, сопровождала в поликлинику, начиная с марта, по утрам, перед работой, ходила на молочную кухню.
И всё равно Саша зашивалась. На себя времени не оставалось совсем. Но зато и грустить сил не было. Редкий раз накатывало щемящее чувство, острое сожаление о том, что всё могло бы быть иначе, о том, что Глеб не знал, какие у Алёши круглые и тёмные глазёнки, точно вишенки, не слышал, как малыш лопочет, не видел его беззубой и самой чудесной в мире улыбки, от которой на душе сразу становилось тепло. Но хуже всего, что Алёша не знал, какой у него папа. Пусть он сейчас не понимает ничего, ну а потом?
Про потом лучше не думать, говорила себе Саша. И вообще, не жалеть ни о чём. У неё есть Алёша — это ли не самое большое в мире счастье?
Мать на работе старалась больше не задерживаться, как раньше. Перераспределила нагрузку, отказалась от курсовиков. Спешила к внуку. И когда приходила домой, каждый раз прямо с порога ласково звала: «Где там мой маленький мальчик?».
Выпало всего два-три дня в марте, когда ей приходилось задерживаться.
— Оксану Григорьеву, преподавателя с нашей кафедры, пришлось заменить. Заболела…
Обычно мать сплетни на работе не слушала, не обсуждала и дома не передавала. И вообще держала с коллегами дистанцию. Сама не интересовалась чужой личной жизнью и в свою никого не посвящала. Однако спустя какое-то время за поздним ужином обронила:
— Оксану-то побили. Вот почему она не ходила на прошлой неделе.
Как бы Саше ни было стыдно в этом признаваться, но ей стало чрезвычайно любопытно, что там случилось с Оксаной. Себе уж можно не врать — эта женщина интересовала её, как интересовало вообще всё, что связано с Глебом.
Мать, правда, отвечала неохотно и скупо: пришла с замазанным синяком, все заметили, стали шептаться, злословить. Каждое слово приходилось из неё вытягивать.
Но потом она разошлась, даже возмущаться стала: