— О! — восклицаю я. — Как нехорошо нападать на своего жениха, да еще сзади!
Она ухмыляется. В этот момент мне на спину бросается один из тех двоих, что напали на Гарри. А с Гарри дело дрянь. Он растянулся на спине и блаженно улыбается, уставясь в потолок. Я откидываюсь назад, делаю мостик, потом резко выпрямляюсь и перебрасываю нападающего через голову. Он с глухим стуком обрушивается на пол. Я радостно смеюсь, но в этот момент мне на череп опускается вторая ваза — весом килограммов пятьдесят — и я падаю на колени рядом с типом, который только что летал у меня по воздуху. Он представляет собой печальное зрелище: вместо лица какое-то месиво, а левая рука вывернута в другую сторону. Из угла, где лежит Гарри, раздается стон, и над ним склоняется первый из нападавших — здоровый детина в костюме из светлого габардина и в серой шляпе; видимо, Гарри достался им легче, чем я рассчитывал… Я опять жду нападения со стороны Коры Лезерфорд, а сам бешусь как черт, потому что у меня так болит голова, что я просто не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В последний момент я с удовольствием вижу, как вдруг обе ноги Гарри выпрямляются и опускаются точнехонько в челюсть господина в габардиновом костюме, который выплевывает три дюжины зубов и валится на пол, ругаясь как извозчик. Гарри встает. Видимо, он только притворялся. Но все это происходит очень быстро, и я плохо соображаю, что к чему. Я все еще в полугрогге стою на коленях перед своей последней жертвой и замечаю, как Кора вскакивает мне на спину верхом и начинает долбить по чайнику китайским бронзовым пресс-папье. Один, два, три, четыре… хана! Я очень музыкально хрюкаю и выпадаю в осадок.
16 Попали как кур в ощип
Когда я прихожу в себя четверть часа спустя, обстановка вокруг (я, кстати, так и не успел вам ее описать) ничуть не изменилась. На полу красивый ковер в индейском стиле, на нем несколько темно-красных пятен, так как все мы малость в крови. В комнате мебель с медными ручками, видимо, из красного дерева, хотя я и не уверен. В стене маленькие необычной формы окошки с длинными шторами. Сам я сижу у стены, связанный как сарделька. Я едва в состоянии пошевелить головой, и все тело ноет от боли. Рядом сидит Гарри. Нос распух настолько, что почти упирается в грудь, и во всем его облике сквозит явная усталость. Напротив нас четверо остальных участников маленькой дружеской потасовки вяло помогают друг другу прийти в себя. Среди них замечаю одного, кому жизнь уже совсем не в радость. Это тот, которого я слегка придушил. Над ним копошатся двое других, шлепают его по щекам, дергают за руки, но, увы, парень по-прежнему больше смахивает на тюфяк, нежели на что-то более путное. Господин в габардиновом костюме тоже выглядит довольно неважно: он не переставая промокает физиономию платком уже ярко-красного цвета, и стоит парню закрыть рот, как становится видно, сколько у него осталось зубов, вернее, что их у него вообще больше нет. Что же касается цвета глаз, выросших у него аж до середины щек, то он напоминает спелый баклажан, только поярче. Двое других — толстяк в синем костюме, который упражнялся со мной (это его я перекинул через голову), и чернявый шкаф с плечами под стать готической башне — ощупывают себя с ног до головы, соображая, что же у них переломано, и их стоны бальзамом льются мне на сердце. В целом я почти доволен результатами сражения, хотя и чувствую себя так, будто по мне прошелся каток. Гарри предпочитает пока ни с кем не делиться впечатлениями. Кроме того, в комнате находится еще и свежая, как роза, Кора Лезерфорд (она сидит верхом на стуле) и несколько озадаченная Мэри Джексон. Но я-то знаю, что женщины любят наблюдать, как дерутся мужчины, даже если не из-за них. Мэри Джексон сосредоточенно пудрит нос, словно это она только что участвовала в потасовке.