Если перед тобой человек незаурядный, ты чувствуешь это сразу, даже тогда, когда он молчит. А Крепс не из молчальников. Он жив, общителен, любит спорить, но больше всего слушать других. И порой мне кажется, что на окружающий мир он смотрит не так, как мы, — внимательнее, зорче, мудрее, видит больше, глубже осмысливает. Он явно торопится жить. Наверное, оставшиеся годы жизни он намерен уплотнить максимально, чтобы в них вошло побольше для собственного познания и впечатлений, а главное, для возможности что-то в жизни успеть сделать такое, что еще не сделал.
Бежевая куртка академика неизменно присутствовала и днем и ночью у борта, в те моменты, когда судно проходило проливы, швартовалось в новых портах, оказывалось вблизи островов или просто встречалось с другими проходящими мимо судами. Он не наблюдал мелькавшую за бортом жизнь скользящим поверхностным взглядом пассажира, который куда-то едет. Он впитывал жизнь во всей ее полноте и в каждой черточке в отдельности. И радовался ей и удивлялся. Все было интересно!
— Взгляните, какая красота в этой штормовой волне! — И требовал от фотолюбителей — Снимайте же! Это удивительный кадр!
По утрам на палубе расспрашивал:
— Что сегодня передавали в последних известиях? Какие результаты выборов в Японии?
Останавливал одного из геофизиков:
— Скажите, а каково ваше лично отношение к теории дрейфа континентов?
В иностранных портах, куда заходил «Витязь», Крепс преодолевал многие километры, чтобы встретиться с архитектурной достопримечательностью или взглянуть на экспозицию местной картинной галереи. В Марселе я его встретил на вершине возвышающегося над городом холма, который венчает старинный храм «Нотр дам де ля гарде» — Божьей матери-заступницы. Вместо креста на храме фонарь маяка, под церковными сводами горит множество свечей в память усопших. Известен храм тем, что поминают в нем погибших в море и приходят сюда моряки поклониться памяти своих товарищей, которые однажды не вернулись из плавания.
— Мы же с вами тоже моряки! И тоже кого-то теряли… Хотя и неверующие, но так важно порой задуматься, помолчать, вспомнить об ушедших.
Евгению Михайловичу есть кого вспомнить из тех, кто вернулся в родной порт. Во время войны он как ученый работал над проблемой спасения экипажей затонувших подводных лодок. Многих удалось спасти. Но не всех.
В Барселоне, едва ступив на берег, академик Крепс отправился отыскивать музей Пикассо. Ведь Барселона — родной город великого художника. А Евгений Михайлович, оказывается, где-то встречался с Пикассо.
В Англии в порту Дувр не устрашился забраться на вершину прибрежного холма, на которой возвышались стены старинного рыцарского замка — в замке сейчас музей.
— Меня всегда увлекала рыцарская эпоха!
Я был на этом холме, тоже посетил замок, — забраться по крутой дороге туда и здоровому стоит сил, а уж пожилому, да еще с тяжким недугом, как у Крепса — поврежден позвоночник, совсем непросто. И все-таки академик решился. Интересно ему было взглянуть на доспехи рыцарей! И я не удивился: такой, как он, человек непременно должен увлекаться рыцарством.
Я не переставал поражаться его неутомимости, любознательности, широте интересов. Один из крупнейших современных биохимиков, основатель нового направления в науке, руководитель большой экспериментальной лаборатории в Ленинграде, главный редактор солидного научного журнала, член различных государственных и научных советов. И как его хватает, так сказать, на «постороннюю информацию» да еще на различные увлечения.
— Помните у Пушкина?
Это он в связи с завязавшимся на палубе разговором о том, как понимают любовь нынче и как понимали в прошлые века. А кто, как не Пушкин, воспел истинную, возвышающую и подлинно благородную любовь?
— Евгений Михайлович, вы так хорошо знаете Пушкина. У вас к нему особое пристрастие?
— Особое. Никто так, как он, не помогает мне мыслить и чувствовать.
Я вглядываюсь в озаренное вдохновением лицо Крепса, и мне кажется, что сейчас он похож на своего великого учителя и старшего друга академика Павлова. Вспоминаю павловские портреты. А ведь учитель и ученик чем-то похожи друг на друга, хотя вроде бы но внешности такие разные — один бородат, широколиц, другой лицом худ, подбородок тщательно выбрит. А может быть, он похож на тех, с кем сводила его жизнь — на Нансена или Амундсена? И от них есть что-то в его облике. Не внешняя схожесть, другое, может быть, какой-то особый свет в лице или особая глубина глаз, или вообще неуловимая черточка в облике, роднящая людей такого ряда.