В порту недалеко от «Витязя» бросилась в глаза серая махина только пришвартовавшегося судна и красный околыш на его трубе — наш! Танкер: приятно встретить своих в чужом порту! Я подошел к соседу — он раза в три больше «Витязя». На носу его имя — «Херсон», на корме порт приписки — Батуми.
Вечером заглянули к соотечественникам в гости. Капитан и его помощники встретили так, будто давно ждали, будто специально зашли в эту крошечную Сеуту, чтобы поужинать вместе с витязянами, наговориться вдоволь с новыми людьми. Их понять можно. Уходил «Херсон» из своего Батуми в рейс всего на три недели, а оказалось, что в пути пятый месяц. И конца дороги не видно. Зашли в Сеуту за топливом. Отсюда отправятся в Аргентину, потом в Индию, потом в Пакистан… А до Сеуты скитались по просторам Атлантики и Средиземного моря, где только не побывали! Работают на фрахте — кто наймет. Нелегкая доля у скитальцев-моряков. А им ко всему прочему не везло с погодой. Недалеко от берегов Португалии попали в ураган. Девять дней штормовали. Получили сигнал бедствия с борта греческого судна — треснул на волне корпус. Немедленно пошли к греку на выручку, но раньше подоспело наше судно «Руза». Но к тому времени греческий сухогруз уже затонул. Всех спасти не удалось…
— Да и сейчас погода в Атлантике скверная. По прогнозу новый циклон идет. Так что держитесь, ребята!
— Будем держаться. Другого не дано.
Я спросил про Качараву: как он?
Капитан, средних лет, по виду суровый человек, вдруг прояснился в лице:
— Вы его знаете?
— Давно.
— Вроде бы получше Анатолию Алексеевичу, — охотно сообщил — В порт заглядывает. Прихрамывает, но идет уверенно, голову назад откидывает, не сломлен человек.
— Можно с вами послать ему письмо?
— Конечно. Он обрадуется: весточка из Сеуты! Теперь суда его пароходства по всему миру. Пишите! Сам зайду к нему в Батуми и вручу лично!
Я писал Анатолию Алексеевичу о том, что моряки помнят его, что все витязяне шлют привет ему, легендарному капитану, что завтра мы уходим в океан навстречу шторму, но, как говорят моряки, именно в штормах понимаешь, что значит жизнь…
Вернулся домой из плавания нескоро. Дома меня ждало письмо из Батуми. Капитан танкера «Херсон» писал, что, прибыв в Батуми, он в тот же день пошел к знакомому дому на тихой батумской улочке. Письмо из Сеуты он передал вдове капитана Качарава.
…За бортом плескались тяжелые, со свинцовым отливом волны Карского моря. По спикеру сообщили, что время завтрака. Надо идти в столовую команды. Я еще мало кого знаю из экипажа. Встретился мне на трапе молодой человек с ладной фигурой, в хорошо пригнанной к ней морской форме. По лычкам на погоне я понял, что старший помощник. А раз так, значит, именно он и стоял под утро на вахте, как положено старшему после капитана. Значит, именно он и приказал там, возле острова Белуха, салютовать гудками далекому прошлому.
Поймав мой взгляд, моряк задержал поднятую над ступенькой трапа ногу, зрачки его сузились, и я почувствовал, что он вроде бы что-то пытается припомнить.
— Простите… — проговорил неуверенно. — Что-то мне кажется, будто я вас встречал когда-то… Не в Батуми ли? Не вы ли приходили к нам в училище, в тот день вместе с капитаном Качаравой?
В Гавре для всех нас совершенно неожиданно на борт лайнера поднялись два новых пассажира — немолодой, чуть сутулый человек в очках и темноволосая женщина. За ними следовал по трапу матрос и нес их чемоданы. Я взглянул на мужчину и обмер: это был Дмитрий Дмитриевич Шостакович.
Весть о том, что на борту «Михаила Лермонтова» оказался выдающийся композитор, мигом распространилась по судну. На борту были западные корреспонденты, и они решили, что им чертовски повезло: можно взять интервью у самого Шостаковича! Но их ждало разочарование. Композитор был не очень здоров и после выхода судна из Гавра из своей каюты не выходил, даже в ресторан на обеды.
«Михаил Лермонтов» вышел в просторы Атлантики и устремился на запад в ту сторону, где каждый вечер прямо по курсу судна садилось солнце. Океан был пустынен, и казалось странным: мы находимся на проторенной трассе из Европы в Америку, а корабли встречаются так редко.
— Это же океан, а не подмосковное водохранилище, — сказал Арам Михайлович Оганов, капитан «Лермонтова».
Как журналисту он сделал мне исключение — разрешал бывать в ходовой рубке, наблюдать за работой судоводителей. С Арамом Михайловичем, одним из лучших капитанов советского флота, мы были знакомы давно, несколько лет перед этим он вел из Ленинграда в Монреаль другой лайнер — «Александр Пушкин», открывая первую в истории трассу от берегов Советского Союза к берегам Американского континента. Мне посчастливилось участвовать в том рейсе. Мы сдружились.