При выезде из города их нагнала полицейская машина, световыми сигналами приказала остановиться. Два полицейских посветили фонариками в кабину, увидели европейские физиономии, махнули рукой: можно ехать! Пикет не был неожиданным: в канун рождества полицейский контроль на дорогах усиливается, потому что именно в эти дни больше обычного выходит на промысел лихих людей, особенно на загородных шоссе. Один из полицейских, вежливо козырнув на прощание, счел нужным пояснить.
— Очередная бандитская вылазка, сэр! Участников ищем.
— А где случилось? — поинтересовался Попцов.
— В порту.
Хотя дорога между двумя прибрежными городами первоклассная, ехать пришлось осторожно — асфальт скользкий. Того гляди занесет на обочину. Свет фар временами вырывал по сторонам шоссе чудовищно исковерканные кузова автомашин, напоминая о случившихся здесь трагедиях. Такое встречается на протяжении всей дороги — кузова не убирают, оставляют едущим в назидание. Катастроф здесь вдоволь, ездят лихо.
Через полчаса они вдруг увидели на обочине шоссе легковую автомашину, поодаль от нее человека.
Ладонью одной руки человек прикрыл глаза от света, другую руку высоко поднял, прося остановиться.
— Ловушка! — ахнула Лаура, напуганная сообщением полицейского патруля.
Но Попцов, не раздумывая, нажал на педаль тормоза.
Просивший помощи оказался худой, долговязый, преклонных лет европеец. В свете фар ярко отсвечивала серебром его голова.
Он бросился к остановившейся машине.
— Вас послал ко мне сам господь! — радостно сообщил высунувшемуся из кабины Попцову. — Что-то с мотором случилось. А я опаздываю на лондонский самолет…
Человеку действительно повезло. Кто лучше разберется в двигателе, как не механик? Чугаев заставил незнакомца включить стартер, пришедший на помощь Попцов пошуровал заводной ручкой, потом с фонариком в руке Чугаев несколько минут что-то разглядывал и ощупывал в двигателе и, наконец, сделал заключение:
— Карбюратор. Засор! В нем песка на половину Сахары. Придется разбирать…
По коротким фразам, по тону, с которым они были произнесены, стало ясно, что придется это делать ему, Чугаеву, что, конечно, бросить попавшего в трудное положение пожилого человека он не может.
Другого быть и не могло. Гурьев хорошо знал своего главного механика. Было решено, что всем торчать здесь бессмысленно. Павел останется чинить машину; если сумеет сделать быстро, то попросит подвезти к посольству, если ремонт затянется, будет дожидаться своих здесь же, на шоссе, — они постараются вернуться как можно скорее.
Уехали встревоженными, оставив на ночной дороге товарища.
Столица их встретила рождественскими огнями. Над главными магистралями висели разноцветные гирлянды лампочек, такими же гирляндами были разукрашены ветвистые хлопковые деревья-гиганты в центре города, возле мраморных подъездов богатых отелей, несмотря на ночь, толкалась пестрая бездельная публика — мелкие торговцы, фарцовщики, проститутки, отсвечивали лаком подъезжающие и уезжающие лимузины.
Дежурный в посольстве удивился их позднему визиту, даже руками развел.
— По такой дороге ночью?! Отчаянные головы! Вот консул вам всыплет.
— Завтра в море уходим. Как же без писем?!
В канцелярии в их «периферийной» секции почтовой полочки лежала тощая стопка пестрых конвертов. Среди них один был для Гурьева. Уже по почерку на конверте, небрежному, торопливому, он понял: не то, что ждал Сердце словно оборвалось. Вскрыл конверт, в нем был листок с машинописным текстом. Сообщали, что отделение «Межкниги» приняло от гр. Гурьева подписку на двадцатитомное издание «Страны и народы», о выходе первого тома сообщат дополнительно.
— И ради этого катили за тридевять земель! — невесело усмехнулся Гурьев, протягивая листок Попцову.
Но приехали они сюда все-таки не зря. Во-первых, забрали письма для остальных членов колонии, во-вторых, как всегда, собрали с посольства моряцкий оброк. В приемной уже лежали заранее приготовленные для моряков свертки с собранными в колонии журналами за минувший год. Дежурный, энергичный, решительный, несмотря на поздний час, позвонил куда-то по телефону:
— Машенька, извини, что разбудил. Моряки приехали. Тащи все, что для них приготовили.
Вскоре пришла в приемную заспанная, но улыбающаяся Машенька с увесистым пакетом журналов и книг. Увидев Гурьева, всплеснула руками:
— Это вы, Григорий Максимович! Как я рада!