— Да, конечно. Если схватят, то расстреляют.
— В таком случае твоя жертва окажется напрасной.
— Но ведь не обязательно же меня схватят. Если бы я не нашел тебя, я все равно попытался бы пробраться в город. Скажи, Милада, к кому я могу пойти?
— Я не знаю в городе никого, кто может мне помочь.
— Но не хочешь же ты меня убедить, что не живешь в этом городе!
— Нет, живу. Но туда, где я жила, ты не можешь пойти.
Она закрыла глаза. Несколько минут мы молчали. Вокруг стояла тишина. Только по другую сторону болота, на шоссе, не прекращалось движение. В обоих направлениях непрерывно шли машины.
— Ты представляешь, где проходит сейчас линия фронта? — спросила она через некоторое время.
— Точно не знаю. Десять дней назад фронт был не дальше чем в сотне километров. Наверное, за это время наши возобновили наступление. Не думаю, чтобы фронт стабилизировался.
— Ты так считаешь? — спросила Милада.
— Предполагаю. Прислушайся, что творится на шоссе. Это оживление должно нас радовать.
— Почему? Думаешь, они отступают?
— Именно так я и думаю.
— А если немцы готовят наступление? Ведь движение на шоссе может означать и это, не так ли?
Замечание было правильным и показывало, что Милада имеет какое-то представление о фронтовых делах.
— Конечно, может означать. Только я не думаю, что немцы располагают достаточными силами для контрнаступления, особенно на этом участке.
— Тогда, может быть, через несколько дней советские или ваши войска пробьются сюда.
— Может, дня через два-три, а то и быстрее.
— Все может быть! — На лице Милады еще отчетливее проступило страдание. — И почему нельзя, чтобы человек выжил, если он этого очень сильно хочет?
— Как будто кто-нибудь хочет умирать! Если бы смерть зависела от воли каждого человека, люди за очень малым исключением стали бы бессмертными.
— Все же… как тебе объяснить? Одно дело не хотеть умереть, а другое — хотеть жить во что бы то ни стало. Я хочу жить во что бы то ни стало, потому что глупо умирать именно теперь. — Через некоторое время она продолжала: — Значит, может статься, что через два дня фронт пройдет здесь?
— Полностью нельзя исключать такую возможность.
— Знаешь чего я боюсь? Боюсь, что в раны попадет инфекция.
— Не попадет, — заверил я ее убежденно, хотя сам очень сомневался в этом.
— Только бы два дня, потому что два дня, я думаю, выдержу. — Потом она снова спросила: — А ты уверен, что через два дня сюда придут ваши?
— Конечно!
— На чем основана твоя уверенность? — настаивала она.
— Я уже говорил тебе, что десять дней назад фронт был всего лишь в сотне километров.
— Десять дней назад ты был в плену.
— Был.
— А если ты был пленным, то откуда знаешь, какая обстановка на фронте?
— По радио слышал.
— Ты хочешь сказать, что немцы установили вам в лагере приемник, чтобы вы не скучали? — с иронией спросила она.
— Само собой, нет. Но в лагере у нас был потайной радиоприемник из спичечной коробки.
— Как это из спичечной коробки?
— Я хотел сказать, что детали радиоприемника были смонтированы в спичечной коробке.
— Ах так!
— Силен был аппарат!
С тех пор как я убежал из-под конвоя, я впервые вспомнил о миниатюрном радиоприемнике.
* * *…В лагере прямо у ворот нас встретила невеселая весть:
— Здесь свирепствует тиф!
Да и неудивительно! В лагере была неописуемая грязь, еды давали мало, да и она была невыносимой: сто граммов хлеба на день, кормовой горох или гнилая капуста с червями. Те, кого мы увидели в лагере, были подобны одетым в лохмотья живым трупам.
Утром нас выгнали на работу: рыть противотанковый ров. Темп работы был адским. Часовые были вооружены автоматами и, кроме того, чем-то вроде хлыстов. И все же нам удавалось как-то провести их. Особенно «старички» научились имитировать работу. К сожалению, минуты, которые нам удавалось украсть таким путем, составляли лишь незначительную часть времени на отдых, необходимый нам, чтобы выдержать. И именно поэтому многие из нас, даже те, кто приобрел исключительное умение проводить наших палачей, падали, изможденные, на землю и больше не поднимались.
Каждому из сторожей мы дали прозвище. Одного прозвали Гиеной, другого Молью, третьего Вампиром. Коменданта лагеря, майора Ганса Волзагена, мы прозвали Рысью за его походку и мутные глаза. Ни один не остался без прозвища. Самым подлым из всех был Гиена.
Из лагеря мы уходили на работу утром и возвращались вечером. Обед нам привозили туда.