Может быть, это судьба, выпадающая на долю каждого человека. Но скорее всего, это неведомый нам закон неизбежности, «вечности и незыблемости проходимых нами путей» — как говорят философы. Трудно сказать, почему, но так это произошло. И я изложил все события в этом очерке строго в соответствии с имевшими место абсолютно достоверными фактами.
Через несколько лет после войны умер Руди Михельсон, не стало и добрых хозяев старых Пуриней и Каминских.
Давид Долгицер, безвинно оклеветанный негодяями, после войны немало настрадался в заключении в советских тюрьмах и лагерях. Он стал очень больным человеком, затем переехал в Израиль, где вскоре скончался.
Миша Пейрос окончил Рижский педагогический институт, защитил кандидатскую диссертацию, стал научным работником и написал несколько книг-учебников. С 1978 года он проживание семьей в США, был принят на работу профессором Нью-Йоркского университета. Он любезно предоставил мне фотографии, некоторые письма и ответил на многие вопросы, касающиеся его семьи и того времени, когда они были в заключении в Клейстах.
В 2001 году Миша Пейрос неожиданно скончался от инсульта в возрасте 73 лет. Да будет вовеки мир праху его!
Перси Гурвич стал доктором филологических наук, профессором, заведующим кафедрой педагогического института, сначала в Туле, затем во Владимире. Это на редкость талантливый человек с феноменальной памятью, в совершенстве владеющий 11 языками, он издал много книг. Но в личной жизни он был человек очень сложный, противоречивый, необщительный. Семен Пейрос был единственным человеком из той группы беглецов, с кем он контактировал после войны.
С 60-х годов Перси Гурвич переписывался с бывшим санитаром, унтер-офицером Карлом Лоссе и профессором Штайнингером.
— Как же ты узнал их адреса? — удивился Семен Пейрос, когда Перси Гурвич однажды рассказал ему об этом.
— Ну, что ты, — ответил Перси, — это же было несложно. Адрес Лоссе в Галле — я запомнил на всю жизнь еще в 1943 году, когда заколачивал и надписывал его частые посылки, предназначенные его «милой фрау в фатерлянде», ну а Штайнингеру я отправил письмо на адрес университета, который узнал из его публикаций.
В первом из ответных писем Карл Лоссе среди прочего пишет:
«А теперь кое-что о нашей совместной жизни в Клейстенхофе. Вы этого обо мне знать не могли. Часто, вспоминая вас, я испытывал страх за вашу жизнь, был обеспокоен, все ли у вас в порядке. Я так рад, что побег ваш удался. Твое профессорство захватывает дух, я уверен, что раз ты вернулся оттуда невредимым, то и в дальнейшем достигнешь больших высот. Разумеется, я тебя сердечно поздравляю…» И далее: «Я переживал всем сердцем и боролся за Давида [Долгицера] с этими бестиями — эсэсовцами из гетто…
Был еще ранний день, я должен был сделать кое-что в городе. Как всегда, Давиду тоже нужно было побывать с рюкзаком в гетто. Мы вместе поехали в город. Недалеко от гетто мы разделились.
Давид мог войти в гетто один, но не мог выйти из него без сопровождения.
Я завершил свои дела в городе во второй половине дня и должен был вывести Давида из гетто. Я воспользовался задними воротами гетто, в которые входил раньше.
Давид Зильберман беседует с Семеном Пейросом. Рига. Межапарк. 1966 г.
Из ворот выехал грузовик, наполненный заключенными. У края сидели два вооруженных палача-эсэсовца. Я предчувствовал самое ужасное и видел, как сотни заключенных, собранные во дворе, ожидали отправки. Мои мысли сконцентрировались тогда только на одном — спасти Давида! Не думая о палачах-эсэсовцах, я подошел к обреченным на смерть, собранным в бараке, и спросил о Давиде. Никто ничего не знал, никто в этот день его не видел. Я подошел к главному палачу — к сожалению, не запомнил его имени. Ты мог бы его вспомнить. Он был очень занят тогда приготовлением нового транспорта смерти. Я предложил ему передать мне Давида, чтобы я сам сделал с ним все необходимое. Я упрашивал этого изверга. Ничего не помогало. Он только пришел в ярость и орал мне в лицо, чтобы я моментально убирался вон, если не хочу, чтобы меня погрузили с ними. С тяжелым сердцем, злой на самого себя за то, что не сопровождал Давида, я вышел из гетто и сел в трамвай. К счастью, я стоял рядом с вагоновожатым. Следующая остановка была главный вход в гетто. И вдруг… я не поверил своим глазам — Давид стоял там со своим рюкзаком. Водитель не мог достаточно быстро затормозить — я выпрыгнул и подбежал к нему. Невозможно передать словами ту радость, которую я почувствовал…