Семен Пейрос и Перси Гурвич в бывшем Институте медицинской зоологии в Клейстах. 1969 г.
Конечно, Штайнингер в душе не был нацистом, напротив, про себя он возмущался жестокостями гитлеровцев, но из страха вынужден был им подчиняться — типичная судьба ученого при тоталитарном режиме.
До войны Штайнингер был доктором биологических наук, профессором Берлинского университета. С приходом нацистов его назначили экспертом по расовым вопросам, на основании чего после войны комиссией союзников он был причислен к немецким военным преступникам, хотя в своей деятельности в меру своего положения старался помочь притесняемым. Так, в частности, он написал для нацистского расового ведомства в Берлине научный доклад на тему о караимах1, где утверждал, что караимы ни этнически, ни религиозно не имеют ничего общего с евреями, после чего, начиная с 1942 года, нацисты официально перестали преследовать караимов и многих из них освободили из тюрем и гетто.
В первый же день прибытия Пейросов в Клейсты Штайнингер спросил у Семена, не является ли кто-нибудь из его родителей караимом. Пейрос, не понимая смысла вопроса, ответил чистосердечно, что является чистокровным евреем. По признанию Перси, Штайнингер намеревался дать Пейросу соответствующий документ для СС, на основании которого он мог бы быть освобожден.
Еще до этого, сразу после вступления в силу нацистского циркуляра о караимах, Штайнингер подготовил документы для одного своего приятеля-немца, жена которого была еврейкой. Она была заключена в Рижское гетто, но ее муж старался ее вызволить и хлопотал перед немецкими властями. Через Перси Штайнингер просил ей передать, чтобы она не беспокоилась, если вызовут в комендатуру — это к освобождению. Перси ее предупредил, но в ближайшие дни в гетто была акция, и она погибла в облаве. Узнав об этом, Штайнингер долго не мог успокоиться от возмущения и гневно ругался:
— Das ist Scheisse! Scheisse! (Дерьмо это! Дерьмо!) Он имел в виду, очевидно, гитлеровский режим.
Штайнингер рассказал Перси еще одну любопытную деталь: получение им разрешения на казернацию группы евреев из гетто в институте в Клейстах. Для этого он специально пригласил к себе в дом на ужин одного из рижских главарей СС и всю ночь с ним пил. Сам Штайнингер был трезвенником и незаметно для своего гостя неоднократно выходил на балкон, вырывал шнапс и снова продолжал вынужденную пьянку. Напившись, они горланили песни. Пьяный эсэсовец подписал все нужные бумаги, хотя формально, по эсэсовским правилам, без надежной охраны, держать заключенных евреев в Клейстах было нельзя.
С заключенными евреями Штайнингер всегда был крайне корректен, никаких наказаний или репрессий за все время их пребывания в институте в Клейстах не было.
Накануне эвакуации института в Германию Штайнингер присутствовал на совещании высших главарей СС и пытался там добиться разрешения взять свою группу евреев, как имеющих опыт в биологических исследованиях, с собой в Германию, но в этом ему было отказано. Это был признак готовящейся расправы, и Штайнингер своевременно прозрачно намекнул Перси, что им следует исчезнуть.
Еще до Сталинграда, в 1942 году, Штайнингер как-то сказал Перси, что после войны он намерен переехать на постоянное жительство в Англию и там продолжить свою научную карьеру. Шеф уважал Перси за эрудицию и позволял себе быть с ним откровенным.
— Вы полагаете, что Германия оккупирует Англию? — осторожно спросил Перси.
— Нет, я думаю, будет наоборот… — ответил Штайнингер очень откровенно и смело.
Его пророчество и собственные планы в большей степени сбылись. После войны он попал в английскую зону оккупации и жил в Ганновере, и в его научной работе по орнитологии, опубликованной в 60-х годах, приведены многочисленные исследования, сделанные Штайнингером в Шотландии.
В 1991 году Перси Гурвич издал в Германии, в Берлине, книгу воспоминаний под названием “Zahl nicht nur, was bitter war. Eine baltische Chronik von Juden und Deutschen" («Не считай только то, что горько было. Балтийская хроника о евреях и немцах») — о событиях 30-х годов и времени нацистской оккупации Риги. Немецкая книжная критика особенно отметила чрезвычайно высокий уровень языка его книги — Hochdeutsch (литературный немецкий язык), необычайно редкий для немецкого автора, не живущего в Германии.