Прошла зима 1942–1943 годов. Положение в гетто и в организации Сопротивления стало неопределенным. Меня такое состояние неопределенного выжидания сильно тяготило. Я не хотел больше оставаться в пассивной роли обреченного раба. Я был молод и во мне горела жажда мести врагу, и жажда жизни на свободе. Я представлял, какой нелегкий путь ведет к этому: надо уйти из гетто и пробиваться к линии фронта или к району, где действуют партизаны.
Я слышал в гетто о действиях партизан в районе Пскова — Порхова. Но как пробраться туда? Это казалось совершенно невозможным делом для евреев в гетто. Разве что чудо или необыкновенный случай.
И такой случай, действительно, ко мне пришел и даже очень скоро. Это было 18 апреля 1943 года. В тот день в гетто проводилась вербовка еврейских рабочих для торфяных работ в Слоке, Олайне и других местах. В связи с этим утром того дня рабочие группы не были отправлены в обычное время на работы в город, а были задержаны в гетто и построены рядами по улице Ликснас. Из каждой группы отбиралось некоторое количество людей для отправки на торфяные работы. Отбор производил оберштурмфюрер Шервиц, руководитель рабочей группы «Лента», в присутствии еврейских бригадиров рабочих групп. Когда Шервиц подошел к нашей группе HVM, он сказал бригадиру этой группы Иосифу Глезеру:
— Du such allein aus Männer aus deiner Einheit (Ты выбирай сам людей из своей группы).
Будучи в родстве со мной и моим братом Яковом, Иосифу Глезеру было неудобно перед другими евреями не отобрать ни одного из нас, Глезеров, на торфяные работы, а так как я уже раньше был на торфяных работах в августе 1941 года, то он отобрал моего брата. Ему было всего 16 лет, и после недавно перенесенной болезни Яков был очень слаб. Я заявил, что поеду на торфяные работы вместо брата.
Скоро все рабочие группы ушли на обычные работы в город, а люди, отобранные для торфяных работ, были оставлены в гетто для подготовки к отъезду, который был назначен на следующий день. Я собрал свои вещи в пакет. Вечером того же дня я направился к товарищам попрощаться. Во время прощальной беседы явился наш общий знакомый М. Кассель, работавший при «Арбайтсамте» (бюро труда), и заявил, что ему поручено немедленно отыскать одного еврея для отправки в город Порхов в качестве переводчика. Сам Кассель считал, что это обман со стороны немцев. Никаких еврейских переводчиков немцам никогда не было нужно. Они, видимо, отправят человека куда-нибудь для захоронения своих очередных жертв. С таких работ никто живым не возвращался. Что делать? Кассель был в отчаянии. А я понял, что для меня наступил решающий момент — подвернулся редкий случай осуществить свое долгожданное желание — приблизиться к фронту, к партизанам. Правда, поездка связана с громадным риском, но без риска нет и надежды на спасение. И я безоговорочно решился поехать в Порхов. Мой кузен Иосиф Глезер старался отговорить меня, но я был непоколебим:
— Свою судьбу я решаю сам, — заявил я ему.
И меня назначили в поездку. В тот же день, поздно вечером, на конной повозке в сопровождении латышского шуцмана я выехал из гетто. Кроме друзей и знакомых меня провожала масса народа. И не удивительно: поездка одного еврея, да еще в Порхов была необычным явлением для гетто. Иосиф Глезер, целуясь со мной на прощание, сказал:
— Горячий привет нашим!
И я понял: «нашим» — это значит советским товарищам. Я почувствовал, что и он разделяет мои надежды.
Меня привезли в отделение гестапо по улице Реймерса. На ночь меня заключили в подвальную камеру. Кроме меня там было трое латышей. Их, видимо, привели в камеру с очередной пытки незадолго до моего приезда. Их лица были ужасно окровавлены и изуродованы. Измученные и обессиленные, они только стонали. Поговорить с ними было невозможно. Под впечатлением этого ужасного зрелища пропала вся моя прежняя храбрость, и я горько сожалел о своем поступке, но шаг был сделан, и путь назад в гетто был отрезан.
В 6 часов утра открылась дверь камеры, появился какой-то штурмшарфюрер и спросил:
— Ist der Jude für Porchov da? (Здесь ли еврей на Порхов?)
Я отозвался. Меня повели во двор. Там я увидел еще одного незнакомого еврея, невысокого роста, лет пятидесяти. Во дворе стояла грузовая машина, на которую была погружена передвижная радиостанция. В машине сидели двое власовцев. Штурмшарфюрер еще раз крикнул: