Мы с Шейнкманом иногда ездили в лес за бревнами — строительной древесиной, понятно, что всегда в сопровождении шофера СД. В пути мы однажды познакомились с несколькими русскими женщинами, занимавшимся тогда «мешочничеством», т. е. спекуляцией продуктами. Они предложили нам свою помощь, чтобы пробраться к партизанам в деревню Красный Бор. Боря Шейнкман, по натуре очень горячий, экспансивный, сразу ухватился за эту идею. Мне же план этих женщин показался очень подозрительным. Уж слишком быстро, опрометчиво и неосмотрительно женщины предложили столь рискованную помощь. И мне удалось без труда убедить в этом Шейнкмана. Позже и в самом деле подтвердилось мое подозрение: женщины оказались подкупленными фашистами провокаторами. А когда Красная армия освободила этот район, они были пойманы и расстреляны.
В дальнейшем, работая на стройплощадке вместе с советскими заключенными, мне особенно понравился один пожилой бородатый человек невысокого роста. Я узнал от него, что он из деревни Козеногово и что попал в лагерь за содействие партизанам. Понятно, что этот человек мня очень заинтересовал. Мы скоро подружились настолько, что он мне сказал, что если я решусь на побег, то должен пробираться в деревню Козеногово и обратиться там к женщине по фамилии Турнова. После этого разговора у меня уже больше не было сомнений в отношении деревни Козеногово. Я понял, что эта деревня и является для нас, будущих беглецов, надежным и заветным местом.
Эти новости я сразу рассказал своим двум товарищам по заговору, Шейнкману и Залмансону. Это было в сентябре 1943 года.
Раз на стройке не хватило деревянных балок для крыши здания гестапо. Меня и того же шофера, латыша Пуданса, послали в лес за древесиной. Там мы должны были встретиться с русским лесничим, по его указанию спилить подходящие деревья и доставить их на стройплощадку. По пути в лес, примерно в 15 километрах от Порхова, нам пришлось проехать через деревню Веретины. Там стоял немецкий гарнизон, охранявший шоссе от налетов партизан. В конце деревни стоял шлагбаум и рядом с ним был приколот плакат с надписью на немецком языке "Achtung! Partisanen!" («Осторожно! Партизаны!»)
У шлагбаума немцы проверили наши путевки, и мы поехали дальше. Скоро мы свернули в лес. Заехав около километра в глубь леса, машина наскочила на торчащий из земли сук и остановилась. Шофер полез под машину посмотреть, что случилось, а я остался в кабине, где шофер по неосторожности оставил свой автомат. Невольно зародилась коварная мысль: до деревни Козеногово недалеко — взять автомат, пристрелить шофера и айда к партизанам! Ведь более удобного случая для побега и не придумать. Искушение было велико, но все же, подумав, я отбросил эту мысль — ведь я договорился с Шейнкманом и Залмансоном бежать сообща. В этот момент моих внутренних искушений шофер вернулся к кабине очень возбужденным. Видимо, он спохватился о допущенной им оплошности. И, как бы читая мои мысли, он спросил:
— Nu ко? Domāji mani nošaut? (Ну что? Думал меня пристрелить?)
— Что ты! — ответил я с деланным спокойствием. — Я даже не умею обращаться с автоматом.
По-видимому, желая до конца выбить из моей головы всякую «дурь» о партизанах, шофер еще добавил:
— Если партизаны нас схватят, то обоих пристрелят, тебя тоже, хоть ты и еврей!
Я не стал ему возражать и согласился с ним.
Шофер сказал, что от сильного удара о сук из картера вытекло все масло и дальше ехать нельзя. Придется пойти в деревню Веретины и по телефону сообщить в штаб гестапо Порхова о происшедшей аварии и просить немедленно прислать масло. Один из нас должен остаться при машине. Меня он не может оставить одного в лесу с машиной, и поэтому я должен идти в деревню. Я высказал ему свое опасение, что если я появлюсь на шоссе, немцы примут меня за партизана и пристрелят. Тогда он предложил мне надеть его форму — френч и пилотку. Его синие брюки немецкого образца были как раз по мне. Переодевшись, я выглядел, вероятно, как настоящий член немецкой службы СД в чине унтершарфюрера. Когда я вышел на шоссе, меня сразу же окликнули: