— Товарищ командир полка! — обратился я официально. — Разрешите мне сопровождать пленных, я полагаю, что смогу еще кое-что выжать из них по дороге.
— А не устал ты, Цейтлин? Может, отдохнешь? Сегодня ночью опять качать фрицев будем, теперь ты будешь все время у меня работать в штабе. Молодцом трепал их и раскалывал. Здорово это у тебя как-то получается. Но если хочешь, иди, только не задерживайся, время, сам понимаешь, какое…
После короткого отдыха к шести утра нас подняли, дали двух конвоиров, и мы повели пленных. Буран улегся, взошло солнце. Пальба вокруг прекратилась, было непривычно тихо, слышался только скрип сапог идущих впереди немцев.
— Стой! Перекур! — остановил я их. — Reinschüssel! Zu mir! (Рейншюссель! Ко мне!), — окликнул я Арнольда, шедшего впереди колонны. Он вяло подошел и остановился в нескольких шагах. В глазах его застыл испуг — наверное, подумал, что здесь их будут расстреливать. Но я теперь мог говорить с ним о чем угодно, мои товарищи-конвоиры не понимали по-немецки ни слова.
— Шкура! Посмотри мне прямо в глаза! Может, узнаешь? — выпалил я ему и снял ушанку.
Он остолбенел, смотрю, с ним делается чуть не припадок, губы что-то лепечут, голова трясется. Он меня вчера так и не узнал.
— Bubi. Das sind Sie, Bubi…
— Да! Это я, тот самый Буби! Запомни, субчик! Если выживешь, передай своим маме и папе, чтобы они каждый день ходили в церковь и ставили свечку за милую душу их старого соседа Буби, если я к ним сам не доберусь. Скажешь им, что, не будь я сегодня твоим сопровождающим, так вон там, внизу, под оврагом, ты бы сейчас растянулся со своими товарищами на долгий ночлег «при попытке к бегству» и имел бы хороший шанс передать лично привет своей бабушке. Учти, у нас не берут в плен, мы сами чуть ли не в окружении. Я знаю, что вы там творите в оккупации, как убиваете всех наших без разбора — от мала до велика. Мне бы сейчас самый раз рассчитаться и уложить всех вас троих за мою мать, отца и сестру. Ты ведь их хорошо помнишь, Арнольд? Помнишь? Скажи!
Он стоял бледный, безжизненный, как провинившийся школяр.
— Но я хочу, Арнольд, спросить тебя только об одном перед тем, как сдам вас часовым в лагерь. Скажи мне, но только честно, а вот окажись я у тебя в плену, ты бы тоже меня так спасал? А? — и я впился в него взглядом в ожидании ответа.
— Почему ты молчишь? Мы же с тобой ходили в одну школу, учили одни и те же предметы, вместе справляли праздники. Что же с вами Гитлер сделал, отчего вы стали у нацистов, как послушные скоты? Почему ты молчишь?
— Понимаешь, Буби, — наконец произнес он после долгой паузы, со страхом поглядывая на конвоиров, — ты же сам знаешь, как немцы относятся к евреям. Что бы я мог тогда сделать? Нас обоих бы расстреляли… Ты же знаешь, я всегда уважал тебя…
— Ладно, я все понял, что с тебя взять. Ты мелкая шкура, хоть вон какой вымахал — прямо Зигфрид! Иди, но запомни: выживешь — молись день и ночь, что повстречался тебе в России под Старой Руссой, у озера Ильмень, твой старый сосед Буби…
Буби Цейтлин и Давид Зильберман Хулон. Израиль, 1989 г.
Где-то в конце 50-х годов я случайно узнал, что Арнольд Рейншюссель пережил советский лагерь и обосновался в Западной Германии, в Мюнхене. Он стал пацифистом и примкнул к крайне левому движению сторонников за бескомпромиссный мир и разоружение. Его имя тогда промелькнуло в печати в связи с беспорядками, вызванными демонстрациями против американских баз в Германии.
Записано со слов Буби (Шмуэля) Цейтлина,
Рига, 1968 год
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Много лет назад я собрал в Риге воспоминания очевидцев Катастрофы, документальные факты, на основе которых написана эта книга. И все эти годы рукописи-тетради следовали со мной по путям Исхода из России.
В 1986 году руководство Нью-Йоркского еврейского общества выходцев из Латвии ("Jewish Survivors of Latvia") обратилось к своим членам с просьбой предоставить документальные материалы, относящиеся к Катастрофе, для публикации их в сборнике общества. Тогда я пересмотрел свои старые рукописи и предложил редактору, профессору Гертруде Шнайдер, документальный очерк «Необыкновенный человек Жан Липке» который вошел в сборник Общества "Muted Voices" («Немые голоса», Нью-Йорк, 1987).
С этого же времени мысли о Катастрофе вновь целиком овладели мной, как когда-то давно в Риге, и я решил привести в порядок свои старые рукописи и издать их отдельной книгой.