Слышалась громкая русская речь. Неужели пришла Красная армия?! Но почему у них не петлицы и ромбики, какие я привыкла видеть у красноармейцев до войны, а погоны? Закралось сомнение. Некоторые солдаты были в белых маскировочных халатах, какие обычно носят немцы. Нет, здесь что-то не то. А солдаты тем временем, я это услышала совершенно отчетливо, заговорили между собой:
— Где все население? Неужто всех перебили?
Услышав это, я вскочила точно коза и раскричалась во весь голос, что было силы:
— Выходите! Это же наши! Понимаете? Наши, красные пришли! — и пулей выскочила наверх.
— Дура, всех нас сгубила! — крикнула Оксана мне вслед.
— Выходите, не бойтесь, свои пришли! — разноголосо закричали обрадованные солдаты, как только я высунулась из подземелья. Оксану это, однако, не убедило. Она подняла высоко вверх руки и пошла сдаваться.
На душе было радостно, и все во дворе разразились громким хохотом, увидев моих старичков, сдающихся в плен. Это пришла передовая часть Красной Армии. Мы были освобождены.
Началась новая страница моей жизни.
В нашем доме на неделю расположился штаб: командир-полковник со своим связистом и секретарем. Они были очень голодные, измученные, заросшие и немытые. Мы с Оксаной приготовили им помыться, накормили и помогли устроиться на отдых. На другой день Оксана подошла к полковнику, догадавшись, что он еврей, и, доверительно указав на меня, рассказала, что они прятали меня, еврейскую сироту, единственную спасшуюся после кровавой расправы в Павловичах. Полковник был растроган, обрадовался и обнял Оксану, поблагодарил за подвиг и подозвал меня, усадил рядом, погладил по волосам и попросил рассказать все по порядку, как было. В своем блокноте он записал мое имя, даты, названия мест, имена убийц и их пособников — все, что я запомнила.
— Они заплатят за всех! — поклялся он и, в свою очередь, рассказал нам, что в Виннице погибли все его родные и близкие — родители, братья, сестры, друзья.
На следующий день я рассказала командиру о той женщине в Павловичах, которой моя мама доверила на хранение вещи. Он гневно возмутился и немедленно вызвал группу солдат, приказав им сейчас же запрячь сани:
— Даю тебе шесть орлов-сибиряков, — сказал он мне по-военному твердо, — поезжайте к этой фашистке. Но помните! — подчеркнул он строго, обращаясь к вытянутым в струнку солдатам, — действовать по всем правилам, по нашим законам, без лишнего! Поняли?!
— Есть, так точно! — отрезали они, и мы поехали…
— Ой, доченька! Как ты осталась в живых! — бросилась она меня целовать, едва только разглядела мою компанию. В ее быстрых глазах застыл животный страх. Один из солдат вышел вперед и грубо оттолкнул ее прикладом:
— Нет у тебя дочки, фашистская гадина! Хотела ее немцам продать, а теперь кричишь — дочка! Отдай ее вещи!
— Берите, ради Бога, берите! — начала она юлить и раскрыла настежь обе створки набитого вещами шкафа.
— Я сама ей собиралась принести, да не знала куда…
Солдаты-сибиряки, в жизни, наверное, добрые, простодушные парни, стояли тогда со злыми, горящими от гнева глазами, готовые ее пристрелить, слушая поток ее лицемерных причитаний.
Я взяла мамин платок и шубу.
— Может, вам еще что дать? — елейно спросила она. Я отрицательно покачала головой.
— Сейчас мы у тебя возьмем свое, а пачкать руки из-за тебя, паскуда, фашистская холуйка, не станем, — с негодованием ответил за меня солдат.
В течение последующих нескольких дней в окрестностях Вербиевки выловили большую группу немцев. Пленных привели в деревню. Полковник пошел их принимать и взял меня с собой.
Немецкие солдаты плакали громко, навзрыд, просили пощады, клялись в невиновности. Они, видимо, думали, что их будут расстреливать с приходом командира. Полковник же прошелся по рядам и подвел меня к одному из пленных. Тот ужасно вопил, трясся и умолял:
— Ich habe Mutter, Kinder… — У меня мать, дети… — и заливался слезами. Трудно в нем было узнать бывшего спесивого покорителя мира.
— А ты знаешь, бандит, кто эта девушка?! — грозно закричал командир на немца. Пленный поднял испуганные глаза и замолчал.
— Что, не знаешь, гад?! Посмотри на нее. Она Jude! Уж ты эти глаза хорошо знаешь, мерзавец! У нее тоже были Mutter, Fater, Schwester, Bruder — мать отец, сестры, братья, и ты их всех убил, подлец! Всех вас перестрелять до единого, и то не искупите даже доли своих преступлений и злодеяний. А тебе, небось, жалко его? — повернулся он ко мне. Лицо его было красным от негодования.