С этих пор мысль о побеге не оставляла меня ни на минуту ни днем, ни ночью. Но как это осуществить в условиях концлагеря?
И вот этот решающий день в моей жизни настал. В первых числах января 1944 года заболел заключенный из другой бригады плотников, которая также числилась внутрилагерной, но работала за оградой на строительстве нового барака для комендатуры концлагеря. Нужен был еще один плотник, и я попросил охранника-эсэсовца взять меня. Тот согласился.
План у меня уже созрел в мельчайших деталях. Весь день я только и делал, что усердно строгал, пилил и собирал в большие кучи стружки, щепки и обрезки, а незадолго перед окончанием смены сказал охраннику, что мне нужно принести другую пилу из лагерной мастерской. Барак-мастерская находился рядом, и эсэсовец меня отпустил. Вернувшись с пилой, я для вида еще кое-что распилил и объяснил своему стражу, что обязан ее сразу вернуть, а поскольку рабочий день уже кончался, он разрешил мне уже не возвращаться на работу.
Как только эсэсовец отошел от меня и скрылся за стенкой для присмотра за другими, я немедленно зарылся в темном углу в горе обрезков древесины и стал ждать. Кончился рабочий день. Эсэсовец выстроил бригаду, еще раз пересчитал плотников — их было восемь, а меня, девятого, он уже считал находящимся за лагерной изгородью, — привычно рявкнул и повел колонну к воротам.
Когда вокруг все стихло, я осторожно перебрался к оконному проему, выходящему на улицу в сторону железнодорожного переезда, и стал выжидать подходящего момента — интервала во времени между возвращающимися из города многочисленными колоннами заключенных. Я уже заранее убедился, что именно это окно не просматривается со стороны прожекторной сторожевой вышки.
Прежде всего почистил пальто от накрашенных мною мелом арестантских знаков, глубоко вздохнул и благословил свой решительный шаг. Я выпрыгнул из окна и пустился вниз по улице Тилта, мне нужно было попасть к Занде — в центр города, на угол Бривибас и Матиса, где я уже смогу связаться с Жаном.
Предстояло пересечь весь город. За поворотом будет развилка. Пойти ли по улице Ганибу Дамбис, или по более близкой — Дунтес? На улице Дунтес контролер-охранник стоит на узком железнодорожном мосту-виадуке, это опасно. Я решительно избрал Ганибу Дамбис. Когда я быстро шагал мимо товарной станции у Ханзас, ко мне обратился слегка подвыпивший немец в штатском:
— Герр! (Господин!) Не скажете, где тут улица Геринга?
Я сообразил, что вдвоем с ним идти будет безопаснее, и решил провести его к улице Валдемара (тогда — Геринга).
Мы разговорились, немецким я владел свободно, и сочинил ему историю о себе: что родом из Кенигсберга, работаю тут в строительной организации. Мой хмельной спутник бросился обнимать меня как земляка и тут же взял с меня слово приехать к нему в гости в его имение в Восточной Пруссии, под Кенигсбергом, в первый же мой отпуск. Так мы быстро добрались до центра. Мы мило распрощались на углу улиц Ханзас и Валдемара, и я пошел прямо к Матвеевскому рынку. Перед входом во двор «пассажа», где жил Эдгар Занде, я еще раз внимательно осмотрелся вокруг и бросился на четвертый этаж, но хозяина не оказалось дома. Я вышел на улицу и в темноте начал кружить возле дома. Так прошел час. Снова звоню — опять безрезультатно. В раздумье медленно спускаюсь вниз. Приближается ночь. «Куда бы пойти? Кто не выдаст? Может, пойти к моему довоенному знакомому латышу на улицу Авоту, 54? Кто знает…» Вдруг мимо меня проскользнул наверх человек, по одежде похожий на Жана. Неужели он? Я торопливо спустился этажом ниже и негромко позвал: «Жан!» Он откликнулся, и я сразу узнал этот столь знакомый голос.
Мы радостно обнялись, и Жан немедленно повел меня к улице Лачплеша, где напротив 4-й городской поликлиники временно скрывались Цесван, Шмульян и Гордон. Я остался ждать на лестничной клетке, а Жан вошел в квартиру. Через несколько минут он вышел, захватив для меня большой кусок хлеба с мясом. Я жадно принялся за еду. В квартире были чужие, и Жан предложил пойти в другое место — на улицу Марияс, 101, к его знакомому шоферу из Люфтваффе Карлу Янковскому. Однако и там нельзя было приютиться — засиделись посторонние. Пришлось опять идти к Занде. Чтобы не привлекать внимания прохожих, Жан ослеплял встречных карманным фонариком, а мы изображали крепко подвыпивших гуляк — шумели, громко разговаривали по-латышски и даже задевали проходивших мимо женщин. Жан был в ударе и выступал, как артист на сцене.