Обычно неразлучные Шнайдер, Изя Ютер и я решили пойти в Добеле и выяснить обстановку — возможно, удастся пойти добровольцами в армию. Перед дорогой мы решили искупаться в речушке Берзе. Я был босиком и попросил моих друзей подождать, пока сбегаю в подземелье за сапогами. Возле хутора сидели Гиршман, Раге и хозяин с сестрами. Старший Ютер чистил картошку. Я спустился в бункер, обул сапоги и двинулся было по тоннелю наверх. Вдруг вижу — навстречу мне несется бледный как полотно старший Ютер, показывая знаками: иди назад. Оказывается, во дворе эсэсовцы накрыли Гиршмана, Раге и хозяев. Я схватил автомат и побежал на выручку. В это время с чердака спускались перепуганные насмерть Штерн с дочкой. Они увидели, что Гиршман и Раге стоят с поднятыми руками, окруженные 12 эсэсовцами. В этот момент раздались частые выстрелы. Мы поняли, что они значат… Принять бой было бессмысленно. Мы захлопнули потайной люк. Вскоре над нашими головами забарабанили кованые сапоги: эсэсовцы обыскивали дом. Потом все стихло. Мы поднялись и поняли, что случилось.
Жан Липке у могилы Рувима и Израиля Ютеров, Гиршмана и Шнайдера, погибших в Межамаки. Еврейское кладбище в Шмерли. Рига 1986 г.
Очевидец Миша Раге рассказал, что к нам нагрянула отступающая банда эсэсовцев и шуцманов. Подкравшись к хутору, они окружили всех, кто был во дворе, и выстроили под дулами автоматов. В это время ничего не подозревавшие Петя Шнайдер и Изя Ютер возвращались с речки. Когда они, приблизившись к хутору, поняли, в чем дело, было уже поздно. Они бросились бежать. Застрекотали автоматы. Изя сделал лишь несколько шагов и упал, а Петя Шнайдер, изрешеченный пулями, дотянулся до речки и плюхнулся в воду.
— Как тебя зовут? — с садистской ухмылкой спросил по-латышски у Гиршмана предводитель этой недобитой банды. Гиршман назвал какую-то литовскую фамилию, уверяя, что он литовец-беженец.
— Ты врешь! Ты жид, и тебя зовут Гиршман!
Оказалось, это был эсэсовец из охраны лагеря «Лента», откуда Гиршман совершил побег. Грянул выстрел. Свершился приговор и над ним. Лишь Раге, безукоризненно разговаривавший по-латышски и внешне похожий на латыша, благодаря настойчивым заверениям хозяев сумел выдать себя за жениха хозяйки.
Бандиты приказали немедленно закопать трупы. Через пару часов они нагрянули снова. В Добеле они убили еще одного из нашей группы — доктора Шмульяна, который накануне ушел с Биненфельдом погостить у него пару дней, будучи уверенным, что местность уже очищена от гитлеровцев.
Невозможно передать отчаяние старого Ютера, потерявшего после гибели всей семьи единственного сына. Мы видели за эти годы много горя, слишком много, но стояли потрясенные над телами товарищей, с которыми только что разговаривали и так радовались освобождению…
Надломленные после всего случившегося, мы вдвоем с Робертом Ютером, совершенно разбитым и осунувшимся, пошли в сторону Литвы. Большую часть пути мы молчали. Что мог я ему сказать в утешение? У Шяуляя мы расстались: он остался в Литве, а я пошел в Даугавпилс. Город лежал в руинах. Я нашел там несколько чудом уцелевших евреев. Встретил я в Даугавпилсе и Гордона с Цесваном, ушедших из Межамаки днем раньше меня.
Я хорошо знал, зачем пришел сюда, к своим: я должен был мстить. Быстро покончив с формальностями, я записался добровольцем в Красную Армию. Нас сразу отправили на ликвидацию курляндской группировки гитлеровцев. И уже рядовым со своим полком в составе Латышской дивизии я снова прошел по знакомым дорогам через Добеле, мимо Милтини, Решни, Межамаки в глубь Курляндии.
В боях у Ауце 18 ноября 1944 года, к сожалению, меня ранило осколком в ногу, и я был переправлен в госпиталь в Елгаву, а оттуда — в Ригу. Как только нас привезли в Ригу, я загорелся страстным желанием — во что бы то ни стало повидать Жана Липке. И ночью, когда весь госпиталь спал, я с ногой в гипсе вылез из окна, перемахнул через забор и поковылял на костылях к левому берегу Даугавы на Кипсалу.
Вот и знакомый дом. Я постучал. Жан проснулся, выглянул в окно и узнал меня. Я радостно стиснул его в своих объятиях. И так, не скрывая слез, мы долго стояли на пороге, ничего не говоря, только плакали. Он стал мне дорог, как самый родной человек. Постепенно я вернулся к жизни. Стоит жить, если есть на земле такие люди, как Жан Липке, пусть их и немного!