— Можете всюду искать, я вам еще раз говорю — здесь никого нет, наверное, их схватили на улице!
Я снова и снова повторял это как можно громче.
Под лестницей меня расслышали, но один шуцман все-таки ткнулся в сарай и начал шарить лучом фонарика по щелям. С губ Маши Эпштейн, как она потом рассказала, едва не сорвался шепот: «Сика, не свети!» Она думала, что это я зашел предупредить их. Но, к счастью, она сдержалась, а полицай быстро ушел.
К приходу айзсаргов я все продумал до мелочей, всевозможные вопросы и свои доводы, стараясь до конца сохранить выдержку и самообладание. Выпроводив шуцманов, я посмотрел, что творится на улице. По мостовой двигалась сплошной лавиной гудящая толпа, с обеих сторон подгоняемая эсэсовцами и айзсаргами, я многих узнавал.
Вдруг на другой стороне улицы, совсем недалеко от нашего дома, среди общей суматохи и крика я увидел, что подвыпивший шуцман гонится за Рахилью Вайнберг, сестрой Розы Нибург. А мы были уверены, что она надежно спряталась у своей старой приятельницы-латышки. Не могу до сих пор объяснить, как мы с Фрумой Бан оказались на улице и, подобно отчаявшимся диким зверям, бросились спасать своего детеныша. Схватив айзсарга и Рахиль, мы поволокли их обоих к нашему дому, осыпая оторопевшего от неожиданности латыша потоком бессмысленных объяснений.
Втащив Рахиль в дом, Фрума мигом всучила полицаю бутылку шнапса, припасенную в доме «на черный день». Она была на редкость мастерица выкручиваться из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций. (К сожалению, Фрума позднее погибла в концлагере.) Так мы отделались от айзсарга. На этот раз наш «кибуц» уцелел полностью, но я почувствовал, что больше не владею собой, сдали нервы, и я не мог сдержать рыданий…
Позднее Рахиль Вайнберг рассказала нам, что остаться у своей знакомой она не могла: той было неудобно ей отказать сразу, но в то же время она боялась прятать еврейку и рисковать. Вместо прямого честного отказа ее приятельница решила напугать гостью, чтобы та сама ушла. Она подговорила своего знакомого или родственника, чтобы тот под видом полицейского явился в дом с обыском. Прогремев коваными сапогами по комнатам, он громко спросил:
— Не прячутся ли у вас жиды?
Хозяйка пролепетала:
— Нет.
Как только захлопнулась дверь, она сразу прибежала в укрытие к Рахили и велела ей немедленно покинуть свой дом, а в это время на улице шла облава и творился кошмар. Рахиль пустилась бежать к нам задворками, держась подальше от улиц, по которым гнали колонну евреев, избегая встречных, озираясь на расставленных по углам постовых. Она была уже совсем недалеко от нашего дома, когда вдруг услышала за спиной пронзительный истеричный женский крик:
— Turiet! Šeit ir žīdiete! (Держите ее, это жидовка!)
За ней сразу погнались…
Перед акцией 15 декабря 1941 года в СС-СД Либавы евреям было выдано 350 «аусвайсов». Получили их в основном работоспособные ремесленники и специалисты, которых оккупанты запланировали временно использовать на необходимых им работах и в основном для нужд армии. Но, не набрав запланированного количества людей для уничтожения, эсэсовцы провели акцию такого же размера и в феврале. А между акциями они систематически выезжали к местам работ, требуя от администрации выдачи определенного числа евреев. Как правило, им шли навстречу и отдавали на расстрел пожилых, болезненных, слабых людей, изнуренных непосильным трудом, голодом и непрерывным террором.
Однажды эсэсовцы подкатили к складам одежды для вермахта у линолеумо-пробковой фабрики, где работала довольно большая группа евреев, и отобрали для расстрела 25 человек. Вдруг один эсэсовец увидел девочку — десятилетнюю Гиршберг, которая в это время проходила по двору с едой для отца. Немец подозвал ее, дал конфету и предложил «покататься на автобусе». Час спустя машина вернулась пустой, а в ворохе одежды уничтоженных лежало и платьице девочки Гиршберг…
Единственным убежищем на время кровавых акций в Либаве был для работающих там евреев Kriegshafen — Военный порт и городок при морской гавани. Туда эсэсовцы, а шуцманы и подавно, врываться не смели. Причиной тому была то ли грызня между местной верхушкой вермахта и СС-CД, то ли, как полагали, это было просто политикой одного из немногих немцев, не утративших в нацистской истерии человеческого облика, — морского капитана Хофшмидта, начальника гавани, обладавшего тогда большой властью в Либаве.