Она ушла и три дня действительно звонила. Но 29 июня, обеспокоенный двухдневным молчанием, я решил пойти в Московский райком комсомола и выяснить, в чем дело.
В райкоме было пусто.
— Товарищ! Иди, домой, — сказал мне добродушно красноармеец, единственный дежурный. — Всех комсомольцев эвакуировали, видишь — никого нет.
Это был плохой симптом, должно быть, немцы действительно уже близко, и я твердо решил срочно эвакуироваться с сыном.
Отправились мы с ним на вокзал. Там стоял длинный состав без паровоза, набитый беженцами. Ни железнодорожные служащие, ни пассажиры — никто толком ничего не знал: когда отправится поезд, в каком направлении, к кому обратиться. Проторчали мы так в бесплодном ожидании часа три и решили искать попутную машину, но тоже безрезультатно. Вернулись мы домой ни с чем, в волнении и дурном предчувствии.
Через пару часов донесся грохот нескольких сильных взрывов с военного склада в Межапарке, расположенном примерно в километре от нашего дома. Стало ясно — это отступают последние советские воинские части и взрывают боеприпасы, чтобы не достались врагу. Мы были уже в западне. Через два дня в город ворвались немцы. Так мы оказались под нацистской оккупацией.
II. Рабы
Декабрь 1941 года. Мы находимся в «малом гетто» на улице Лудзас. В двух метрах от дома протянулась высокая ограда из колючей проволоки. Глянешь в окно — маячит отвратительная морда часового. Чтобы не видеть его и не дать ему возможность заглядывать в комнату, я занавесил окно шторой. Хорошо еще, что в доме имеются ставни. Как начинает смеркаться, я их закрываю.
Мы живем втроем в одной комнате, и вся наша обстановка состоит из трех кроватей, трех стульев и одной этажерки. Этажерка книжная, но мы используем ее как буфет. Там лежат хозяйственные принадлежности и запасы продуктов. Их, понятно, немного, и все наше богатство легко размещается на трех полках.
Каждое утро к шести часам я иду вместе с сыном на невольничий рынок на улице Ликснас, к воротам гетто. Здесь мы все собираемся, чтобы примкнуть к какой-нибудь команде до того, как на проверку придет комендант.
Встреча с комендантом всегда сулит мало хорошего, поэтому многие из нас, в том числе и я с сыном, предпочитаем недоспать час-полтора, проторчав здесь на холодном ветру или морозе, и выйти с одной из первых команд в город. Я стараюсь найти уголок около какого-нибудь дома или забора, где ветер не так силен; подпрыгиваю, делаю гимнастику, чтобы согреться, и стараюсь втиснуть сына Мишу в людскую гущу — там, в середине, чуть теплее. Время тянется медленно. Мы все ждем, пока не явится за нами немецкий солдат и не погонит на работу.
Невольно вспоминаешь картины из прочитанных в юности повестей о рабах, невольничьих рынках, насильственной разлуке, когда отцов угоняли в одну сторону, матерей — в другую, детей — в третью. Глядя на эту толпу, приходит на ум мысль, что это вовсе не улица Ликснас, а тот самый невольничий рынок, но не прошлых веков, а нашего XX века. Но тут же возражаю сам себе: глупости, по сравнению с нашим гетто, рабство — это всего лишь детские шалости колонизаторов. Какие тут могут быть сравнения, если нас, четыре с половиной тысячи человек, заперли в клетку, ограниченную территорией из нескольких кварталов, отделенную от всего живого мира густой колючей проволокой, морят голодом, бьют без всяких причин и разбора, расстреливают ни в чем неповинных людей. Детей и женщин угнали, неизвестно куда. Живы ли они вообще? Какие мы были наивные глупцы! Могли ли мы себе представить, что можно убить без всякой вины в один день десятки тысяч женщин, детей, стариков?!
«Да, — думаю я, стоя в толпе, — мы можем позавидовать рабам. По сравнению с нами, они были просто счастливцами».
Но вот приезжают немцы, быстро набирают нужное им количество «рабов» и уводят. Куда и что делать — это не важно, да и спрашивать нельзя. Увидишь на месте. Тут выбирать нечего.
Иной раз думаешь: может, вовсе не пойти на работу, забраться куда-нибудь на чердак или в погреб и отсидеться денек-другой. Но этого делать нельзя: поймают — крышка, расстреляют на месте. Таких случаев было немало.
Поначалу мне не везло: все попадались такие работы, что целыми днями приходилось торчать на улице, а зима 1941–1942 года выдалась на редкость суровая. Ни теплой одежды, ни рукавиц ни у кого не было, а о валенках и мечтать нечего, их бы немцы все равно немедленно отобрали. Вот и терпи, ухитряйся, как можешь!
Наш сосед по комнате, Аксенцов, предложил пойти к нему в команду, которая работает в Межапарке. Работа не тяжелая, за городом, отсюда километров восемь. Туда и обратно отвозят на машине. Это уже большой плюс, раз не надо в мороз ходить далеко пешком, и я соглашаюсь. Кроме того, может быть, и удастся хоть издали посмотреть на наш дом, увидеть кого-либо из знакомых.