— Мой мальчик, оставаться нельзя, никакого отдыха — прочь из гетто! Когда ты выходишь с командой за ворота, то можешь быть уверен, что до вечера проживешь — этот день уже твой, а в гетто за твою жизнь никто не поручится.
Вечером, возвращаясь с работы, уже при приближении к воротам, тебя невольно охватывает волнение, думаешь: что могло произойти за этот день в гетто? Не было ли очередной акции? Не расстрелял ли кого-нибудь комендант? Не посадили ли кого в тюрьму — это тоже преддверие казни. Но, видя обычное движение людей за оградой, немного успокаиваешься и идешь за решетку. День прошел удачно.
Моя покойная мать, бывало, не раз говорила: «С горем надо переспать только первую ночь. Утром горе уже не беда. Привыкаешь и становится легче». И действительно, и мороз уже не так суров, и не так устаешь, даже еще хватает сил тащить на плечах полено или охапку дров, которые находишь на железной дороге или на стройке. Тащишь его километров пять-шесть, но пронести не всегда удается. Часто у входа в гетто его реквизирует «своя» еврейская служба порядка — так называемая «орднунгсдинст» на нужды нашего лагеря: для бани, больницы, прачечной. Но, скорее всего, они присвоят мое полено себе. Вот и напрасно тащился с бревном такую даль, злишься, ругаешься — ведь специально выбирал полено покрупнее, тащил через весь город, а тут отдавай его своей полиции. Но потом, подумав и поостыв, успокаиваешься — ну а им откуда взять дров? В гетто уже сожгли все, что было возможно, — заборов давно нет, все дома стали проходными дворами, сожгли даже наружные деревянные ступени и перила внутренних лестниц. Хорошо еще, что подобные реквизиции не часты, скажем, раз в семь-десять дней. Вот и стараешься в ближайшие дни восполнить потерю. Выходит, что и наше своеобразное общество в гетто тоже не может обойтись без налогов. Налог, очевидно, — неизбежная необходимость любого общественного уклада, даже такого странного, как наше гетто.
III. Новости в гетто
Кажется, нам повезло. Я пристроился, наконец, на постоянную работу. Не надо больше каждое утро искать место, куда бы податься, и ждать, что принесет следующий день. Я поступил в команду «Квартирамт». Работа хорошая — не на улице. Обслуживаем немецких солдат, приезжающих на побывку с фронта, иначе говоря, работаем в солдатской гостинице «Унтеркунфт». Солдаты приезжают сюда группами и в одиночку, поживут несколько дней и уезжают. На их место сразу появляются новые. Мы с Мишей обязаны убирать помещения, набивать стружками матрацы, переставлять кровати, пилить дрова, драить полы и т. и. К тому же, работа эта и «доходная». После отъезда солдат во время уборки находишь то кусок хлеба, то остатки мыла, то недокуренные папиросы. Иной раз удается кое-что добыть из солдатской кухни. Но что бы ты ни наудил, для гетто это большое богатство.
Все указания по работе мы получаем от нашего старшего, или «оберюде», Розенштейна, а немецкое начальство мы и в глаза не видим — с ним имеет дело он один. Розенштейн — парень неплохой, толковый, не придирается. Словом, нам с Мишей повезло.
На работу и обратно в гетто мы идем большой колонной, человек 80—100, которую собирают по пути из различных рабочих групп. Шагая по дороге домой, узнаешь все важные новости. Вот утренние: вчера не вернулся с работы Илья Райк, его арестовали и отправили в гестапо. Оказывается, знакомая арийка передала ему пару котлет, за что ее избили, а его забрали — разумеется, потом расстреляют. А вот другая новость: теперь наше гетто будет называться «рабочим лагерем». Говорят, будто сам комендант Краузе заявил Вандту, нашему начальнику «юденполицай», еврею из Австрии, что с этого времени без причины никого больше расстреливать не будут. Убивать теперь будут только за преступления. Получил, например, котлеты, вот тебе и пуля в лоб. В какой-то квартире ночью не было как следует зашторено окно — забрали всех жителей этой квартиры, и никто из них не вернулся.
Как-то раз комендант Краузе проходил по гетто, и двое его обитателей не так вежливо поклонились ему, как, по его мнению, это полагалось. Краузе рассвирепел и исполосовал обоих плеткой, но по «причине». В другой раз какой-то чешский еврей резко ответил коменданту, и его тут же повесили, но по «закону» — за дерзость.