После долгих размышлений, посоветовавшись с нашими ребятами, я решил доложить начальству о море в курятнике. Я постарался принять как можно более опечаленный вид и набравшись духу, пошел в контору. Меня встретил зоолог Абхаген. Я тут же выложил ему свою беду.
— Господин зоолог! Разрешите доложить о птицеферме! — Он кивнул головой в знак согласия.
— Вот уже несколько дней я замечаю, что некоторые цыплята стали у меня вялыми и малоподвижными, шейки у них втянулись, да и по внешнему виду они явно отличаются от остальных здоровых. Как только я это увидел, я их сразу же изолировал от здоровых цыплят. Но вот сегодня утром обнаружил, что трое подохли. Я их вынес из фермы и хочу теперь закопать. Что делать дальше — не знаю.
Заключенные из Рижского гетто в Клейстах. Слева направо: Семен Пейрос, Михаил Пейрос, Руди Михельсон, Давид Долгицер, Перси Гурвич. Фотография сделана немецким охранником. 1943 г.
Вижу, мое сообщение он воспринимает спокойно. У меня немного отлегло от сердца. Я очень боялся, что он набросится на меня с обвинениями в саботаже.
— Пойдем на ферму, покажи, как они у тебя там выглядят, — ответил он, и мы вышли из конторы.
Осмотрел он цыплят, сравнил больных со здоровыми, оглядел дохлых, дал кое-какие указания и вышел. В тот же день мне прислали опытного птицевода, местного латыша, который после внимательного осмотра курятника и цыплят объяснил немцам, что цыплята болеют кокцидиозом — широко распространенной в этих местах птичьей болезнью. Болезнь в основном поражает цыплят и чаще всего возникает из-за скученного их содержания. Но в общем-то это дело естественное, и ничего серьезного.
Я вздохнул с облегчением — все кончилось пока благополучно. После этого случая я стал себя чувствовать на ферме намного уверенней, хотя в течение всех последующих месяцев мое «птичье стадо» безнадежно таяло: то одна курица чем-то заболеет и отдаст Богу душу, то другую загрызет соседская собака, или вдруг какая-нибудь моя хохлатка загуляет с чужим петухом и переберется на чужой двор. Словом, штук 100 от первоначального стада я наверняка недосчитывал. Но, слава Богу, немцы не знали советских слов «инвентаризация» и «учет»…
Однако, хотя птицеферма всех нас немало выручала, но впоследствии из-за нее я едва не попал в гестапо. Дело было так.
Непосредственным начальником нашей пятерки евреев поначалу был унтер-офицер Кинкель, санитар, он же и заведующий всем хозяйством. Мелкий делец, явный мошенник и прощелыга в прошлом, он и на военной службе продолжал спекулировать, разбазаривая направо и налево хозяйское добро немцев, а на вырученные деньги постоянно устраивал кутежи с окрестными пьянчугами.
Когда при институте строили птицеферму, он не сомневался в том, что станет ее управляющим и неплохо на этом нагреет руки. Когда же оказалось, что шеф отдал эту «золотую жилу» какому-то «юде», он меня из-за этого люто возненавидел, но ничего не мог поделать, ибо по делам фермы я подчинялся непосредственно Штайнингеру.
Но что могло быть страшней для еврея в то время, чем иметь своим злобным врагом немецкого унтер-офицера — начальника над моими товарищами из гетто и над моим сыном. Для мести представился случай, и события не замедлили развернуться.
В одно из воскресений, по обыкновению пьянствуя со своими собутыльниками, Кинкель каким-то образом дознался, что я купил у соседа продукты. Следовательно, у меня были деньги, а за это еврей подлежал смертной казни.
Еле дождавшись утра, не протрезвившись еще как следует, он тотчас настрочил шефу рапорт, что Пейрос не сдал в гетто деньги и ценности. И, предвкушая удовольствие от предстоящей расправы со мной, не удержался, чтобы хвастливо не поделиться своей радостью с Давидом Долгицером:
— Ваш Пейрос глуп, как осел! — изрыгал ругательства Кинкель. — Он должен был все золото и ценности отдать мне, а я бы для вас всех доставал продукты. Было бы хорошо и вам, и мне. А теперь пусть идет, старый дурак, в гестапо, пусть его застрелят или повесят в гетто на виду у всех ваших евреев, будет красивое зрелище!
Прибежав к нам, Давид немедленно сообщил мне эту печальную весть. Стали мы думать, что делать. Бежать — так всем вместе. Если удрать одному, то расстреляют всех оставшихся, в первую очередь Мишу. А место, где можно скрыться, у нас еще не было подготовлено. В конце концов, после мучительных размышлений, перебрав все возможные варианты, я решил совершенно ничего не предпринимать, а довериться судьбе. Что будет, то будет. Лучше погибнуть мне одному, чем жертвовать остальными.