Я теперь думал только о сыне и обратился к Перси, чтобы он не оставил его одного, если я погибну и, если им будет суждено выжить, был бы ему как родной отец. Мы обнялись и расцеловались со слезами на глазах. Весь понедельник я ходил подавленный, вздрагивал от звука каждой подъезжающей к институту машины, особенно со знаками СС, — не за мной ли? Но пока все было спокойно.
Пообедали мы, как всегда, вместе, но чувство надвигающейся беды не оставляло нас. Все молчали. Чтобы рассеять тягостную атмосферу, я пытался, было, что-то острить, но лучше на душе от этого ни у кого не стало. Вечером, как обычно, я отнес в контору яйца. Присматриваюсь, но ничего необычного не замечаю. «Этот день еще мой, — думаю я, — кажется, пронесло». Но не тут-то было!
Перед тем как запереть нас на ночь, Кинкель вдруг со злорадством объявляет:
— Всем в «юденциммер», а Пейрос-отец к 10 часам в контору!
— Ну, — думаю, — уже начинается…
Привел я себя в порядок, аккуратно пришил желтые звезды — в Клейстах мы их не носили, а в гестапо за одно это могли бы расстрелять. Стал я прощаться с Мишей и товарищами, обнялись мы, расцеловались. Что было у меня на душе, нетрудно себе представить.
Ровно в 10 вечера я постучал в контору. В ответ на громкое «герайн» я вошел. За столом сидит Штайнингер, рядом его секретарша Елена Фриче с карандашом и бумагой, больше никого нет. Понимаю — будет допрос.
— Явился по вашему приказанию, — сказал я, стараясь казаться спокойным.
Шеф смотрит в бумагу и, не поднимая головы, негромко произносит:
— Пейрос! Сегодня я получил сообщение, что ты имеешь золото, валюту и ценные бумаги. Я понимаю, что это твое, и меня не интересует. Я хочу только знать, правда ли это?
— У меня действительно были деньги. Но когда в гетто был издан приказ об их сдаче, я их сдал. Теперь у меня никаких денег нет, — ответил я, не думая, конечно, ни в чем признаваться.
— Но у меня имеется документ, утверждающий как раз обратное, — посмотрел на меня Штайнингер.
— О полученном вами от господина Кинкеля сообщения и его содержании я знаю. В нем все неправда.
Штайнингер, обычно выдержанный, уравновешенный — за все время моего пребывания в институте я редко слышал, чтобы он громко с кем-либо разговаривал, — тут вдруг он изменился в лице и в гневе, с силой ударив кулаком по столу, возмущенно обратился к секретарше:
— Эти «юден» стали настолько нахальными, что контролируют уже мои документы! — и уже громким угрожающим тоном спросил меня: — Откуда ты это знаешь?
— Сегодня утром господин Кинкель сообщил об этом Давиду Долгицеру, а тот мне, — спокойно ответил я, стараясь не терять самообладания.
— Выходит, Кинкель докладывает евреям о поступающих ко мне бумагах! — говорит Штайнингер в большом недоумении, снова обращаясь к секретарше. — Как это понимать? Он не должен был так поступать, это же нарушение правил!
Теперь я начинаю понимать, что обвинительные материалы против меня отступают на второй план, а настоящим обвиняемым становится Кинкель — за болтовню, как немец, перешедший границы дозволенного в обращении с евреями. И тут я решил использовать этот благоприятный момент и бить Кинкеля уже без пощады.
— Разрешите мне, пожалуйста, еще кое-что добавить о Кинкеле, — поспешно заговорил я. — Быть может, вам это будет неприятно услышать, но это правда.
— Говори! — сказал шеф, утвердительно кивнув головой.
— Я думаю, что вы знаете о систематических попойках, которые Кинкель устраивает по воскресеньям с самыми темными людьми нашего района, — начал я свои объяснения, — и это при его относительно небольшом жаловании… Как, по-вашему, откуда он берет на это деньги? Я вам скажу прямо — он ворует казенное добро. Помните, пропал длинный электрический кабель, вы долго искали его и напрасно? Так вот, Кинкель продал его. Или другое. После постройки птицефермы остались доски. Кинкель и их продал. Приехал на лошади какой-то крестьянин, и Кинкель приказал нам с Давидом помочь погрузить эти доски. Мы предполагали тогда, что он возвращает поставщику лишний материал, а оказалось, что крестьянин отвез доски к себе на хутор. Вы были тогда в Берлине, и Кинкель мог никого не опасаться. А теперь позвольте мне напомнить вам историю с петухами. Помните, когда впервые на ферму были привезены куры, вы дали мне указание, чтобы я выдал каждому немцу из персонала института по два петуха, но не более. До сих пор никто у меня этих петухов не брал. Но Кинкель в первое же воскресенье после вашего приказа потребовал у меня петуха, и я ему выдал. То же самое было и в следующее воскресенье. Но когда через неделю он попросил третьего, я ему вежливо ответил: «Мне кажется, что вы своих двух петухов уже получили». Он рассердился на меня и зло ответил: «Как ты думаешь, я до двух считать не умею?! Нет, я получил всего лишь одного петуха!» Я не знал, что делать, и из боязни выдал ему третьего петуха.