В дни уборочных работ в поле обычно выходила не только семья, которой принадлежал данный земельный участок, но на подмогу приходили и соседи. Работали дружно, а по окончании трудового дня все собирались на ужин за общим столом и, конечно, появлялась бутылка водки — тут не было ни господ-«арийцев», ни «неполноценных» евреев. Крестьянин-труженик уважает добросовестных работников, нас оценили, и это было самым важным.
Впоследствии мы так сдружились с соседями, что, бывало, когда в воскресенье большинство немцев уезжали в город, мы тайком уходили к Пуриням посидеть часок-другой, послушать советскую или английскую радиосводку, узнать городские новости и т. д. А иногда, случалось, и в будний день зайдет Пуринь к немцам и попросит дать ему кого-нибудь из нас поработать на пару часов, а когда приведет домой, скажет:
— А теперь садись, слушай радио, поболтаем, никакой работы для тебя нет, а назад не спеши, никуда твои немцы не денутся.
Шло время. Наступила весна 1944 года, а с убежищем у нас дело не сдвинулось ни на шаг. Стало тревожно, фронт приближался, мы начали нервничать. Вот я и решил раз открыться старушке Пурине и рассказал ей о наших горестях и переживаниях.
— Бежать бы нам пора, а бежать некуда. Прямо беда.
— Да, — сочувственно ответила она, — с этим делом тянуть нельзя, понимаю. Ладно, — говорит, — одного вашего Михельсона я куда-нибудь да засуну. А других не смогу, — как бы оправдываясь, сказала она, — но если вы спрячетесь где-нибудь поблизости, то с едой я вам помогу. Ночью у нас на дворе вы всегда найдете кусок хлеба, молоко или что-нибудь еще…
Меня очень обрадовали ее слова, я даже не ожидал, что она согласится нам помочь. В общем-то я знал ее плохо, мне разговаривать довелось с ней всего-то несколько раз, и я был приятно удивлен ее добротой и смелостью. Итак, по крайней мере, двое из пяти уже обеспечены укрытием.
Шло время, вот уже конец июня, фронт приближается, а мы трое — я с сыном и Перси — все еще не знаем, куда бежать и где спрятаться. Мрачный и удрученный хожу я по двору возле птичника, все думаю об одном и том же. Прямо злость берет. Мир велик, а скрыться негде. Бежать отсюда нетрудно, куда легче, чем из гетто, но на первом же перекрестке тебя схватят, первая же попавшаяся баба тебя выследит и донесет — таких случаев было немало.
Что бы я ни делал, гнетущая мысль ни на минуту не оставляла меня. Но вот неожиданно в одно из воскресений, когда большинство немцев были в отъезде, подзывает меня старушка Пуринь и говорит:
— Я нашла для вас хорошее место — у лесника Купче. Лес он знает, как свой дом, и найдет вам такую дыру, что ни один черт не пронюхает.
— А что он за человек? Можно ли на него положиться? — спрашиваю я.
— Да, человек он хороший, я его давно знаю, не подведет. Завтра я с ним еще раз переговорю, а вы ровно в 7 вечера зайдите ко мне, он будет ждать.
Всю ночь я не спал, не мог дождаться утра. День тянулся как никогда долго. Наконец, наступил вечер. Предлог для того, чтобы отпроситься к соседям, у меня давно уже был подготовлен: нужно мол отремонтировать тачку. Ровно в 7 часов вечера захожу к Пуриням. Вижу, сидит молодой человек лет 25–30. Это и оказался лесник Купче. Познакомились, разговорились. Он был готов спрятать нас в лесу, где не увидит и не услышит нас ни одна живая душа. Однако сейчас бежать еще было нельзя — стояли белые ночи, надо было пару недель обождать. А перед тем, как мы окончательно назначим дату побега, нужно будет заблаговременно, примерно за два-три дня, сообщить ему, чтобы он успел все подготовить. Конечно, это хорошо, даже блестяще, но почему лесник с такой охотой согласился нам помочь, будто был заинтересован? Это вызывало у меня подозрения. Нет ли тут какого-то подвоха? Что его толкает на такой шаг? Ведь это большой риск и грозит расстрелом.
Вскоре Пуриня рассеяла мои подозрения. Оказывается, с приближением Красной армии к границам Латвии многие латыши, ранеее симпатизировавшие немцам и даже сотрудничавшие с ними, решили теперь обзавестись «индульгенциями», чтобы в будущем оправдаться перед советской властью. Ну, а что может быть убедительней, чем содействие побегу заключенных из немецкого концлагеря! Будут живые свидетели, и документ можно составить. Недаром Купче впоследствии просил меня дать ему записку на двух языках — еврейском и русском, — что он, рискуя своей жизнью, спасал евреев.