Мы были согласны на что угодно. Может быть, это и хуже, чем в сарае или водяном баке, но лучше, чем попасть в гестапо…
Мы тотчас перебрались туда, постелили на полу сено и улеглись. Крыс здесь было действительно тьма, они все время шмыгали вдоль настила и стен. Особенно вначале было противно и жутко. Крысы большие, рыжие, жирные, с длинными, словно змеиными, хвостами, непрестанно бегают, суетятся, грызутся. А с наступлением ночи начинается сущий дьявольский концерт: пищат, свистят, стаями носятся по чердаку и так беснуются до рассвета.
Первые несколько ночей мы совершенно не могли сомкнуть глаз, но постепенно привыкли и к этому. К чему только не приспособится человек! Лежишь, бывало, спокойно, свет зари пробивается из щелей крыши, а ты с любопытством наблюдаешь за жизнью этих неприятных, но, в сущности, безобидных тварей. А порой просыпаешься от того, что кто-то по тебе скачет или царапает. Отмахнешься, почешешься, прикроешься шинелью плотнее и дремлешь дальше, словно прожужжала или уселась на тебя какая-нибудь назойливая муха.
Этот крысиный заповедник возник из-за овсяного амбара, находившегося под нами. Овес предназначался для кормления подопытных институтских лошадей, служивших источником крови для сыворотки. А поскольку никто с крысами не боролся, они здесь и расплодились в бесчисленном количестве. В этом царстве крыс мы, грязные, завшивевшие, оборванные, провели три недели. Наверняка провалялись бы там и дольше, если бы нас неожиданно не накрыли. Случилось это так.
Еще доктор Бауман предупреждал нас, что в институте Serumstacija нам особенно следует опасаться ветеринара Широна. О чем бы тот ни говорил, он ни разу не упускал случая похвалить Гитлера за то, что фюрер уничтожает евреев, и сожалел, что ему лично не пришлось участвовать в этом деле. Помимо своих непосредственных обязанностей ветеринара, Широн был и завхозом, и электриком, и еще кем-то. И вот однажды, в тот злополучный день, ему для чего-то понадобилось подняться на чердак, где мы скрывались. Он освещал себе путь электрическим фонариком и вдруг заметил Перси. От неожиданности и испуга Широн так опешил, что несколько мгновений стоял как вкопанный, с выпученными глазами, а затем развернулся и, словно ошалелый, стремглав помчался вниз.
Стало ясно, что надвигается беда, но мы были совершенно бессильны что-либо предпринять: случилось это средь бела дня, на дворе толпилось много людей. Что делать? Вскоре к нам поднялся крайне взволнованный Петровский и сказал, что минут 10–15 тому назад в кабинет к доктору Бауману влетел взбудораженный Широн и сообщил, что на чердаке лаборатории он увидел того «высокого черного еврея», который приходил к нам из института зоологии.
— Вы понимаете, доктор, что у нас творится! — захлебываясь от волнения, тараторил фельдшер Широн. — В немецком государственном учреждении скрывается беглый еврей!
Он тут же взял телефонную книгу, начал быстро ее листать и, остановившись на номере гестапо, стал его набирать. Но в этот момент доктор Бауман положил руку на телефонный аппарат и сказал:
— Успокойтесь, господин Широн. Подумайте, как мы с вами будем выглядеть в глазах полиции и как мы с вами выпутаемся из этой истории. Представьте себе на минуту — хорошо, его заберут, арестуют, начнется следствие. А как он сюда попал, кто его поддерживал, кто кормил? И один Бог знает, сколько из-за этого наших людей заберут в гестапо. Попадет и мне, как руководителю учреждения, и вам, как завхозу, потому что этот еврей проник в ваше помещение. Будет скандал на всю Латвию, и сухими нам из этого дела не выйти. Скажите, а вас он видел?
— Да, он смотрел прямо на меня, — все такой же взволнованный ответил Широн.
— Ну, тогда будьте абсолютно спокойны. Завтра, а может быть, даже сегодня его уже не будет. Он сбежит при первой же возможности. Вот завтра поднимитесь снова и проверьте: если он еще там будет, тогда другое дело; звоните в полицию, гестапо, куда угодно…
Когда немного стемнело и на дворе стало безлюдно, мы слезли с чердака, побежали в ближайший лесок и спрятались в густых зарослях кустарника. Наблюдаем, прислушиваемся — тихо. Перси пошел разведать обстановку. Он решил обратиться к Каминскому: домик у них невзрачный, немцы едва ли позарятся на такое жилище. И действительно, вскоре Перси дал нам сигнал, и мы ввалились к Каминским. Открыл нам дверь сам хозяин и встретил такими добродушными словами.
— Ну, и молодцы же вы! Мы все время опасались, не поймали ли вас, заходите, заходите, не бойтесь.