Это, кажется, он за борт ее бросает в набежавшую волну?
Нет, так не пойдет.
Мой голос легко овладел пьяными массами и хорошая песня заполнила каморку папы Карло. За что люблю матроса — быстро схватывает, вне зависимости от глубины состояния. Теперь, до следующего полстакана, тонкая лиричная мелодия Сулико будет нашим местным гимном. Неплохой у Федотыча слух, тональность выдерживает. Баритон, ему бы учиться. Хорошо, что слова никогда не запомнит. Это моя Сулико, не надо никому ее слышать. Хулан…
С самого начала костью в горле встала Декларация прав народов. Воодушевленный победой над Красновым, Ильич продолжил запланированную серию разрушающих страну декретов. Господи, как не хотелось писать, как выкручивался, пытался хоть что-то изменить в надвигающейся неотвратимости. Забыть. Промолчать. Свобода — она ж для всех свобода, раз объявили — и для личностей, и для наций, хошь декларируй ее, хошь нет. Сколько не бился, но за двумя подписями — моей и Ильича пришлось распустить народ по самоопределению. Тема старая, много раз обсуждаемая и до моего вселения. Продекларирована вождем, моя подпись — только по должности. Я могу признать за нацией право отделиться, но это еще не значит, что я обязан это сделать. А этим только дай. Везде сидят местечковые князья — беззаветные борцы с прогнившим режимом, всю жизнь тайно радевшие о национальных интересах своих подданных, которые тут же начинают образовывать новую страну на землях своего малочисленного народца, мечтая править тем, что удалось оторвать. На жизнь хватит, даже — если лет на двадцать жизнь растянется.
Попытался убедить Ильича предпринять хотя бы попытку удержать Польшу. Дзержинский и Менжинский, с которыми до этого обсуждали вопросы становления ЧК, услышав тему, нас не покинули, молча сверля меня горящими польскими взгядами, пока я распинался, объясняя, что такие страны, выделившиеся из России, не имея после разрыва торговых связей своего достаточного экономического потенциала, способны выжить лишь при крупномасштабной поддержке супостата в обмен на превращение в буферную зону — плацдарм для агрессии капиталистического окружения против молодой неокрепшей Республики Советов. Не убедил — ждет мировой революции, "пролетариат не допустит" и т. д. Поляки продолжали сверлить во мне дыры, пока Ленин не закрыл вопрос волевым решением. Польша — по умолчанию плата Ленина за их поддержку, ишь, сколько пшеков набежало на Русь — строить царство светлого будущего на земле. Соратники Ильича! 14 ноября бился в Хельсинки за Финляндию, уговоривал тамошних социал-демократов. Но — не помогло. Ленин настоял — и отпустили. Скоро эти два добрых соседа начнут нас грызть по указанию своих новых экономических гарантов. Дорогая штука свобода, денег стоит, придется и им отрабатывать.
Прибалты выменяли свою свободу на латышских стрелков. В бронеотряд набили международной швали, не продохнуть. Мусульмане получили отдельный декрет. Все мое сопротивление и объяснения никого не волнуют. Заткнись и дуй в партийную дуду.
Разваливается страна. На глазах.
Все замыкается на национальный вопрос. И международка, и внутренняя политика, и война. Весь мой наркомат состоит из трех человек: меня, Пестковского и Ленина, негласной черной тенью витающего на любым документом, выходящим из наших недр. Пестковский тянет на себе всю текучку, пока я, завернувшись в шинель, покуривая, валяюсь на старом кожаном диване в укромном закутке Смольного, в гостях у кота и матроса. Поляк помощник толковый. Через день после моего назначения явился в кабинет Ленина, где я дневал и ночевал первые недели, и предложил взяться за организацию нового наркомата. Тут же раздобыл пол-комнаты и стол. Много таких, опоздавших на революцию старых революционеров, бродит по коридорам новой власти, предлагая свои услуги, пытаясь зацепиться. Сам придумал себе дело и рьяно его выполняет, пока я подвизаюсь в поручных у Ильича по всем текущим вопросам, возникающим у новой власти. Не помню такой фамилии, потому и взял. Меняется история, не может не меняться — благодаря моему вопиющему невежеству и полной неспособности к политическим играм. Вот и Пестковский возник. Чингисхан я настоящий, жил в своем теле, все логично вписывалось в теорию временного провала. А Сталин липовый! Другой временной поток, чужое тело, вселенное сознание. Наверно, следующее за нами отражение. Нет во мне его прозорливости, гениальности. Да много чего нет. Есть только желание спасти свою страну, сохранить народ, поднять державу. А пока въезжаем в Брестский мир, а чем этот мир здесь закончится — мне и представить страшно. Можно еще пристрелить Ильича, но этим делу уже не поможешь.
Пригрелся, Савелий? Подожди, не бойся, не сгоняю я тебя. Сейчас трубку почищу и лежи себе, мурчи на здоровье. Поверишь, Савка, никогда не курил, а здесь начал. Тянет. Организм. И как-то естественно все получилось, только одна проблема была, когда с названием табака разбирался. Вот — нашел, от других воротит, дискомфорт, а этот, английский, не чувствую — естественный вкус. Пахнет приятно. Доживу ли до Герцеговины Флор, интересно бы попробовать? Смешно будет, если дрянью окажется. Выйду из образа — точно тебе говорю!
Ну ладно, не выходит с политикой, но с армией — что мешает? Сам бог велел. Кавалерия еще есть. Пару корпусов — и сам Европу должен завоевать, что расстонался-то? Вопрос — иде их взять?
Сразу, еще в октябре, разослали своих комиссаров по всем частям — менять старых, временных, брать командование в свои руки. Верховного главнокомандующего, Духонина, отказавшегося начать переговоры с немцами, заменили Крыленкой, да и убили заодно, чтобы Ильичу не перечил, (Крыленко, по прибытию в Ставку, использовал революционный порыв привычных ко всему такому солдатских масс, намекнул). И — ничего! Полностью разложившаяся, ничего не желающая знать, кисельная структура. Толпы мародеров бродят в прифронтовой зоне. Пытался по телефону управлять нашими и само-выдвиженцами, ориентированными на Питер и Москву, возглавившими вооруженную борьбу за Советы в отдельных очагах на просторах России. Ползая по карте с Ильичом, старался использовать его стремление к захвату власти на всей территории и, под эту сурдинку, собрать страну в единый кулак для отражения внешнего врага. Что-то получалось, но — все везде крайне непрофессионально, по-дурацки. Типичная пьяная драка в кабаке, никто ни на что не способен, всех надо уговаривать, дисциплина отсутствует, полнейшая анархия, центр не имеет власти приказывать вождям и полководцам на местах. Слушают, когда хотят. Вел переговоры с представителями украинской Рады. Глухо. Местные кадры, ведомые большевистской идеей, смогли, кое-как, отвоевать власть во взбунтовавшихся казачьих округах, утвердить Советы, везде кровь и полнейшая неразбериха. Ленину достаточно удержаться в столичных городах. Кто что от России себе отхватит — ему без разницы — все равно придут к нему подписывать соглашение о закреплении за собой потерянных Россией территорий. Кто в центре — тот и должен официально признать поражение страны, это уже необходимое для Ленина условие.
И вот за это согласие, закрепляющее де-юре потерянное де-факто, он и собирается взять денег. Главное — удержать власть в центре — тогда подписывать придут к нему, а на вырученные бабки он разожжет мировой пожар. Что и где сейчас захватят — детали. Пусть русские дерутся между собой и хоть со всем миром, пусть гибнут миллионами — с истекающими кровью оставшимися будет проще говорить. Послушные, с бесконечной усталостью в глазах, залитые кровью соотечественников, они воспримут любые идеи этого пигмея-людоеда и сыграют в истории ту роль, которую он им отведет.
Как-то, в очередной раз обсуждая происходящее на Кавказе, появление на карте Грузии, Азербайджана и Армении, сказал ему, что Грузия — это небольшая часть великой России, а я себя считаю россиянином. Что-то такое, подколоть меня хотел, шутить изволил, настроение у него было. Когда сказал, что разрушает тысячелетнюю державу, собранную трудами и кровью поколений, деяниями Петра Великого, Иоанна Грозного, Суворова, Кутузова, миллионов честных и прекрасных в своей самоотверженной любви к Родине людей, ответил: