Но Дозетом или Дозитисом Карл себя не ощущает. Не созрел.
Савка приободрился, спрятался за меня и вопросительно выглядывает, тянет шею, из своего убежища. Не бойся, дурашка, Карл котов не ест.
Похоже, наподдал он ему где-то втихую, или коллеги по кошачьему цеху донесли. А может, мыши нажаловались. Да нам то что, пусть Карл себе ловит мышей — на наш век хватит, их тут полно.
Карл, привычно презрительно оглядев открывшуюся ему картину, брезгливо обошел совсем уставшего Федотыча и, поймав мой взгляд, произнес:
— Товарищ Ленин уже тва раза спраш-шивал о товарище Сталине. Опять не могли найти. Яа наш-шел.
Ну, чего расшипелся? Нашел и молодец. Ты меня здесь уже раз десять находил. Давай, забывай русский язык, пучь глаза и выматывай.
— Сейчас буду.
— Яа потожту.
Вот, еще одна карьера намечается. Очень полезный человек, знает, что где в Смольном лежит. Целый день вертится — туда-сюда, туда-сюда. И каждый пробег — метров сто, не меньше. Пришлось свою арисаку оставить, тяжелая, наверно, гадина, таскай ее. С кого он такую портупею шикарную снял? Глупый ты, Карл, начальником станешь — на войну пошлют. Спал бы себе в караулке.
Вояки они, конечно, неплохие, из того что у нас осталось, пожалуй, самые надежные. В январе Вацетис Даугавривским и Видземским полками уверенно подавил мятеж поляков из корпуса Довбор-Мусницкого в районе Рогачева. Курземский полк хорошо себя показал на Дону против казаков Каледина. Но, в этом деле, пожалуй, у них главную роль играет национальная сплоченность. Держатся друг за друга, не бросают своих. Идеология, борьба за пролетарский режим у них на втором месте, а место это далеко. Делают то, что прикажет хозяин. И скопидомы страшные — на войне это отнюдь не последнее дело. Все трофейное оружие к себе волокут, накапливают. Обеспечены — дай бог каждому, в бою — агромадный плюс.
У многих семьи под оккупацией или в бегах — благодаря Брестскому миру. Ленин у них единственная надежда, путь на Родину. Будут служить.
Что ж, Савелий, пора прощаться. Береги Федотыча. Завтра отбываем в Москву всем правительственным составом. Ленин решил демонстративно уйти из-под возможного удара накатывающихся германских орд, в самое сердце России, в Москву. Туда и столицу переносим. Живи спокойно, не болей, никто тебя, Савка, не тронет, не будет немца в Питере. А я, если успею, еще тебя рыбки занесу. Завтра. Ну все, Федотычу привет!
Все они здесь потомки моих воинов. Широкие характерные скулы алтайцев рядом с золотой россыпью непокорных кудрей. Черные прямые волосы коренных монголов над улыбающимися славянскими физиономиями. Горящий огонь туркменских глаз на выверенных европейских лицах. Пухлые губы караимок — у них все племя отличалось этой четкой полоской, очерчивающей очаровательный контур рта. Нос картошкой — и раскосинка в глазах почти у каждого. Здесь они все, мои меркиты, найманы, таты, все мое воинство, все племена, населявшие мое бескрайнее государство, — год можно было скакать из конца в конец и не достигнуть границы. Никто не исчез — растворились, перемешались — да! Но живы в своих потомках, забывших о них. Живы, и кровь предков по-прежнему горячит их сны, скачут кони, ревет в ушах ветер! Все они мои дети, дети войны и мира. Я вернулся к вам, мой народ. Я буду вам служить. И защищать!
Глава 5
— Ай-ай, дяденька, больно! Не бейте меня, за ради Христа. Я больше не буду! И, резко набрав в легкие воздух — пронзительно, перекрывая вокзальный шум — Убива-аа-ают!!!
Самый неудобный возраст для попрошайничества и уличного бандитизма. Мальчишке лет тринадцать — четырнадцать, весь шарм кудрявого ангелочка уже в прошлом, а тощее, жилистое тело пока не может ему обеспечить гарантированный авторитет у нуждающихся в изъятии лишних дензнаков граждан. В щипачи, если пальцы позволяют. Только в щипачи! Таков мой вердикт.
А что мешает? По-видимому, авторитет лидера вокзальной шайки беспризорников. Руководящие обязанности, текучка, не дают сосредоточиться на учебе, отвлекают от наработки мастерства. Этих малолеток уже штук пять подтянулось к месту нашей беседы и, только отсутствие команды "Фас", не дает им бросится всей толпой на пожилого кавказца в кавалерийской шинели. Кто меня знает — вдруг я комиссар и при нагане? Наверняка — при нагане и — явно не заезжий лох. Вот на отработку действий подчиненных в подобных ситуациях и уходит время, уворованне у оттачивания навыков личных умений. И приходится действовать по старинке — на рывок. Вот рывок у него в команде поставлен. Чемоданчик Федора уже далеко, ничего не поделаешь. А все потому, Феденька, что твой грозный вид матерого гимназера произвел на молодых привокзальных жителей совсем иное впечатление, не то, что ты ожидал. И, как результат, пока ты пыхтел в схватке в верхнем партере один на один! с задержанным тобой главой местной мафии, чемоданчик, набитый бельишком и средствами личной гигиены, заботливо тобой укладываемый целых два дня, сделал ноги. О! грозный защитник личного имущества и чести сестры!
Ладно, Федька не пострадал, фингал под глазом ему награда. Надя так и сидит на своем чемоданишке, испуганно обозревая происходящее. Ничего страшного, ее вещички на месте, а то, действительно, была бы проблема ниоткуда.
Молодец пацан! Не стал резать Федора, выдержал правила игры.
А вот меня резать пытался, два раза: сначала — подобием финки, сделанной из кухонного ножа, настоящее произведение детского творчества. А потом, проследив его полет и заметив место в зарослях прошлогоднего бурьяна у платформы, куда он канул, — длинным ржавым гвоздем, вынутым из-за голенища опорки, бывшей когда-то сапогом. Мне что тебя — обыскивать прикажешь? Такие шикарные лохмотья могут скрывать что угодно, от револьвера до горсти вшей. Не брезглив, но это уже перебор. Сам себя обыскивай! Вообще-то, начальник должен следить за своим внешним видом. Авторитет идет в недосягаемую высоту и окружающие начинают правильно на тебя реагировать. Какой ты пример подаешь подчиненным? Ты же среди них самый грязный и драный, куда народ поведешь? Вот тот твой десятилетка вполне прилично одет, можно принять за отставшего от поезда. А ты — как из бочки с горелым мазутом не вылезаешь, штаб себе там завел!
Но, характер есть, глаза сверкают! Уважаю. И хитрый!
— Эй, мужчина, хватит мальца тиранить. Отпусти его! Чего привязался? Видишь, голодный он.
— Совсем дите еще! Комиссары детей хватают! Что он тебе сделал-то?
— Мальчишки подрались, а этот встрял.
— Да-а-а, вот такой у нас во дворе соседа ножом пырнул! Жалельщики! Сдать его, куда следует!!!
— Я тебя сам сейчас сдам, сволочь! Вали отсюда! Ты!!! Слышал! Отпусти, говорю!
Вокруг нас потихоньку собиралась толпа. Особенно выступала гонористая бабка, пожалевшая дитю. Крепкий блатной, лет двадцати пяти на вид, схватил меня за руку, которой я за шиворот удерживал юного попаданца. Попаданец плаксиво заныл.