Фатеев спешил. Последние приготовления к банкету. Он сделал все, чтобы избежать ненужной самодеятельности. Договорился с двумя цветочными магазинами. Отладил микрофон — народу достаточно, микрофон понадобится, всех не перекричишь.
Договорился с музыкой: тоже все непросто, хотел как лучше — пригласить заводской ансамбль, но Метельников так на него посмотрел… Ну, не понравилось, скажи просто — не надо. Мы так не можем, мы цельная натура! Не разжимая зубов, чтобы не было никаких сомнений: презирает. «Оставь свои купеческие замашки». Ну, хорошо, оставил, а дальше? Ты миллионер? У тебя счет в международном банке? На какие шиши музыку заказывать? Ах, и магнитофон сгодится? Ну-ну, давай. Нет, чтобы выслушать понимающего человека и намотать на ус. Я же объяснял, ребята со всей душой. Поиграли вечер — два дня отгул. Разве плохо? Кому нужна твоя щепетильность? Завтра они к тебе придут, они же победители республиканского конкурса, их надо посылать на всесоюзный. Ты что же, скажешь «нет»? Как бы не так, ты же у нас меценат. Подпишешь всем командировки, еще и костюмы оплатишь. Тогда ответь мне: должны они это ценить или не должны? Если хочешь знать, у меня и в мыслях не было их приглашать. Сами напросились, пришли и говорят: «Для нас — большая честь».
Скорей бы уж все кончилось. Еще эта канитель с фотопортретом. Отобрали несколько фотографий. Отдали на увеличение. Редактор заводской газеты просил подъехать и решить окончательно, какую выбрать. «Я на себя ответственность взять не могу». И Фатеев поехал визировать качество улыбки генерального директора. Лучшей оказалась та самая фотография, сделанная не поймешь где. По предположению, это была встреча с делегацией французских промышленников.
— Очень многозначительная усмешка, — с сомнением сказал редактор. — И потом этот жест… Поймите меня правильно, присутствующие могут посчитать, что и усмешка и этот отрицающий жест адресованы им, а не французским промышленникам. Я слышал, ожидается министр. В общем, решайте. Мое дело — предупредить.
Фатеев понял наконец, что́ его не устраивает в голосе редактора: вкрадчивая назидательность. Фотографии были метровыми. Редактор брал их двумя руками и поднимал над головой, как поднимают рекламные плакаты.
— Остальное традиционнее, конечно, — сказал редактор, — но…
— Бесстрастные, пустые, — сказал Фатеев. Он знал, что все фотографии сделаны либо самим редактором, либо фотокором многотиражки. Кроме той. Ту сделал корреспондент ТАСС, он приезжал вместе с французами. Редактор обиделся.
— Мы фотографируем генерального директора, а не кинозвезду, здесь, знаете ли, вольности неуместны. Хорошие, дисциплинированные фотографии. Это я вам говорю как профессионал. Кстати, очень портретные.
— Да-да, — пробормотал Фатеев, — дисциплинированные. Это вы точно заметили. Министру должны понравиться.
Фатеев смотрел на фотографию генерального директора и чувствовал, что видит совсем другого Метельникова. Их всегда было два: одного любили, другого боялись. Сейчас перед ним третий. Таким он его не знал прежде. Уверенный в себе, знающий всему цену и, может, случайно не успевший спрятать своего трезвого, даже, пожалуй, саркастического отношения к миру. Фатеев вспомнил Ремарка: «Характер человека по-настоящему можно узнать, когда он станет твоим начальником». И еще что-то в таком роде: «Должности часто меняют нрав». Фатеев даже присвистнул, так велико было удивление. Он попросил редактора отнести фотографию в угол, чтобы еще раз, издалека, посмотреть на нее. И тотчас неожиданный эффект пропал. Сделал несколько шагов навстречу и заметил, что человек, изображенный на фотографии, всматривается в него. Усмешка была предупреждением остановиться, не идти дальше.
— Вот-вот, — со злорадством сказал редактор. — Я тоже так ходил.
Фатеев сказал резко, почувствовав приближение головной боли:
— Вы-то чего трясетесь? Скажите: Фатеев выбрал эту.
Редактор покраснел, занервничал. В такие минуты его речь теряла стройность, обнаруживался скрытый недуг — редактор заикался. Трусоватый, однако заносчивый, в минуты взвинченности он производил впечатление человека склочного и агрессивного. Редактор боялся ответственности, он сыпал словами, срывался на крик, жаловался и обвинял одновременно: его здесь никто не ценит, директор до сих пор не решил вопрос о персональной надбавке…
— Заткнитесь вы! — вдруг грубо оборвал Фатеев. Нет-нет, редактору не послышалось: заместитель генерального директора Сергей Петрович Фатеев сказал именно это слово: «заткнитесь». Он не стал выбирать окольный путь к сознанию редактора, пошел напрямик, срезал угол, он не просто поставил его на место, он унизил его. Фатеев в этот момент ненавидел редактора. Головные боли стали слишком частыми, он не сомневался, что на этот раз боль была спровоцирована редакторским мельтешением, этим словесным поносом.