— Ваши страхи — дело сугубо личное. Никто вас не неволит распространяться об этом, — выговорил Фатеев через силу; каждое слово больно отдавалось в голове. — Какой-нибудь порошок, анальгин, еще лучше тройчатку, — попросил, морщась.
Все остальное как в тумане. Редактор еще по инерции что-то говорил, оправдывался или обвинял, открывал и закрывал ящики. Сквозняк, кто-то оставил дверь открытой. Фатеев притиснул ладонь ко лбу. Возможно, это было обманчивым впечатлением, но тепло, идущее от руки, или сама рука удерживали боль, не давали ей двигаться.
Лекарство принесли. Воду Фатеев пил крупными глотками, стараясь смыть терпкую горечь. Несколько минут сидел неподвижно. Затем открыл глаза. Прямо перед ним на стуле стояла фотография Метельникова.
«Этого человека надо остерегаться». Фраза, сказанная только что… Надо сосредоточиться — кем и когда? Фатеев осторожно поворачивает голову. Рядом стоит Разумовская. По наклону головы можно догадаться, что она разглядывает фотографию.
— Нравится? — Она не ответила, повернула к нему лицо. — Как вы здесь очутились? — спросил Фатеев.
— Принесла вам лекарство.
— Спасибо. А где редактор?
— Побежал за шофером. Испугался: вдруг умрете? Простите, женщины иногда говорят глупости, простите. Репетируем новую пьесу, срываю злобу на каждом встречном.
— Это вы переставили фотографию?
Разумовская посмотрела на Фатеева в упор.
— Я.
— Хотим преподнести юбиляру, одобряете?
— Именно эту?
— Хотелось бы, а что?
— Ничего. Он здесь какой-то не такой.
Идея с фотографией возникла неожиданно. Кто-то сказал: хорошо бы сделать портрет юбиляра. И тогда Фатеев решил увеличить именно эту фотографию. Он боялся признаться себе, зачем это делает. Ему нужна была ясность. В конце концов почему нет? Их скрытность была несправедливой, обидной. Эта история с назначением главного экономиста… Он даже собирался предостеречь Метельникова, кое-какой опыт по этой части у Фатеева все-таки имелся. И вдруг внезапный отказ Разумовской. Кто из них так решил? Сама Разумовская или ей подсказал Метельников? Одно очевидно — шаг был достаточно продуманным.
Он по праву считал себя другом Метельникова. Все-таки столько лет. Одно в их отношениях было необычным: они дружили вопреки желаниям своих жен.
Лида — жена Метельникова и Фатеев кончали институт с разницей в два года. Фатеев был старше. Метельников никогда не вдавался в подробности, просто знал — учились в одном городе. Информация исчерпывающая и однозначная. Однако подробности были любопытными. Институты располагались рядом, традиционно дружили между собой. В непосредственной близости находились и общежития. Один институт был преимущественно женский, готовил учителей иностранного языка, другой — преимущественно мужской, там учились будущие машиностроители. На одном из совместных вечеров Сергей Фатеев и Лидия Толчина познакомились. У них случился пронзительный роман. После тяжелого объяснения с родителями Лидии Толчиной Фатеев перевелся на заочное отделение и уехал в Сибирь на одну из строек. Так и осталось непроясненным: был изгнан, отвергнут или испугался раннего отцовства и бежал… Впрочем, отцом ему стать не пришлось. Восемь лет спустя Антон Метельников, оказавшись в одной компании с Сергеем Фатеевым, представил своему другу Лидию Толчину: «Познакомьтесь, моя жена». И они познакомились. А чуть позже осторожно припомнили, что учились в одном городе.
Больше страницы воспоминаний не перелистывались. И только Метельников в минуты дурного настроения, рассказывая жене о неприятностях на работе, говорил беззлобно: «Все твой землячок портачит». Лидия Толчина в девичестве, а ныне Лидия Васильевна Метельникова вспыхивала раздраженным румянцем. «И чего ты за него держишься? У него порочное лицо, неужели не видишь?» Антон Витальевич спохватывался и, чувствуя вину перед Фатеевым за упорную нелюбовь к нему Лиды, принимался энергично защищать своего заместителя, говорил о его редкой хозяйственности, называл его прирожденным администратором.
Пожалуй, лишь тогдашняя жена самого Фатеева ближе других оказалась к постижению тайны. Однажды она впрямую сказала мужу: «Послушай, Сергей, а ведь между вами что-то было. Почему ты никогда не рассказывал мне об этом?» Споткнуться можно, важно не упасть. И упасть можно, важно подняться. Он мог возмутиться, мог прикинуться валенком — важно было отвоевать паузу, исключить подобные вопросы навсегда. «Ты так считаешь? — сказал он. — Тебе было видение? Внутренний голос или голос какого-то шарлатана, экстрасенса? В таком случае ты знаешь больше меня. Твои мистические увлечения до добра не доведут». И дальше в том же духе. Он выиграл паузу, заставил жену оправдываться, заглушил интерес.