Шмакову показалось, что он задохнулся.
«Набить бы ему морду», — подумал Шмаков. И взгляд его, холодно ненавидящий, заставил портье вздрогнуть. Шмаков вырвал из рук портье ключ и поспешно поднялся в номер.
У них была в запасе еще целая неделя прекрасного отдыха, однако Шмаков сослался на нездоровье, и они срочно уехали.
Жена сидела сзади. До Шмакова доносился запах ее духов. В машине Шмаков обдумывал речь, которую скажет на банкете.
Голутвин мерил давление. Сто семьдесят на сто тридцать.
— Тебе бы лучше полежать.
Он показал дочери глазами, где лекарство. И в самом деле, подумал Голутвин, лучше полежать. Банкет в семь. В запасе еще целый час. А вдруг он уснет? Жена не решится его будить. Голутвин выпил лекарство, поморщился.
— Маша, а может быть, не пойдем? — Голутвин достал бритвенный прибор.
Жена появилась в дверях. Она сняла платье с плечиков, приложила к себе.
— Страшно надевать, я прибавила полтора кило.
Голутвин стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу.
— Папа, ты умный и сильный человек.
В семье переживали события последних дней. Голутвин вздохнул.
— Был сильным, был.
— Если тебе не хочется, не надо себя насиловать. В конце концов дядя Витальич поймет. — В доме Голутвина все без исключения Метельникова называли Витальичем. Даже дочь — дядя Витальич. Жена опустилась на стул, положила руки на колени. В ее позе была покорность.
— Поймет ли? Нет, не идти нельзя. И Витальич в этой истории не так безупречен. Оказывается, есть письмо.
— Какое письмо?
— Несколько директоров написали письмо Новому. Они считают мой уход из главка и вообще из ведомства неоправданным. Мне доподлинно известно, что идею письма подал Метельников.
— Ну вот видишь!
— Вижу, вижу, дорогая моя жена. Только само письмо Метельников не подписал. Новый, знаешь, как высказался на этот счет? «Голутвин напрасно раскачивает лодку, в которой ему уже не плыть». Тот разговор был для меня тяжелым испытанием, и все-таки я не очень верил: такие дела не решаются с наскоку. Уйду я, уйдет другой. С кем останется? Мы, может, и не молоды, но опытны и профессиональны. Письмо перечеркнуло всякую надежду. Это те самые объятия, у которых одно предназначение — задушить.
— Витальич хотел с тобой встретиться, ты же знаешь, собирался что-то объяснить.
— Возможно. Так сказать, постфактум.
— Значит, не едем?
— Хотелось бы, но нельзя. Новый расспрашивал о Метельникове. Не знаю, чего тут больше — искренности или коварства. Ради этого стоит ехать. Одеваемся.
В машине Голутвин обдумывал речь, которую скажет на банкете.
Старший вахтер в нелепой синей шляпе дернулся при виде Фатеева и карикатурно отдал честь.
— С праздничком вас, Сергей Петрович.
— С каким же праздничком, что за бред? — Фатеев не остановился.
— А как же. У комдива день рождения. Я полагаю, Антон Витальевич не меньше чем в генеральском чине. Получается, комдив.
Фатеев не заметил, как проскочил два лестничных марша. Лица встречных — смытая полоса неясных очертаний, свистящее безадресное «здасссти!». Предчувствие, черт побери, у него было предчувствие. Дотянул до последнего момента — и все-таки вызвал! «С повышеньицем вас, Антон Витальевич. Разрешите ручку облобызать. Ай да Новый! С секретом человек, с тайной». И еще всякой такой дурашливости полно на языке. И шаг, по ритму не шаг даже — припляс. Фатеев торопится, надо успеть переодеться. Со вчерашнего дня костюм висит в его кабинете. Нет даже времени похвалить себя за сообразительность.
В приемной пусто. Вместо Лидочки сидит Вероника из диспетчерской. С этой говорить бессмысленно — ничего не знает. Вероника отрывается от книги, смотрит на Фатеева, в глазах растерянность. На всякий случай Вероника говорит; «Его нет». Улыбка у нее извиняющаяся, мягкая.
— Понятно, — говорит Фатеев. — В таком случае помоги мне собрать цветы.
— Их так много, — говорит Вероника, — и здесь и в кабинете.
— Вот и хорошо. Треть оставим, а остальные заберем с собой.