Кто надоумил? Звук, похожий на удар гонга, заставил всех обернуться. К микрофону подошел Фатеев.
— Что ни говорите, а он наш! — Фатеев кашлянул и уточнил: — Пока наш.
Метельников поднял глаза и тяжело посмотрел на Фатеева. Неисправимый болтун. Ничего не знает, а дает понять, что знает больше других. Отвернулся. Шум, который мешал говорить, сменился состоянием умеренной тишины. От Фатеева ожидали если не откровения, то хотя бы относительной определенности. Однако Фатеев больше ничего не сказал, он первым начал аплодировать. Под гул аплодисментов внесли фотопортрет Метельникова. Поставили его сбоку от юбиляра, чуть выше его головы. Фатеев сделал знак, редактор заводской газеты (он и внес портрет) сорвал матовую бумагу. Впечатление было самым неожиданным: еще хлопали по инерции, но уже и неуверенно, и разлаженно.
Человек создает свой образ повседневным общением. К этому образу привыкают. Манера держаться, говорить, жестикулировать, характерное выражение лица, голос и даже силуэт — все это внешние приметы, с ними сживаются.
Возможно, кто-то видел эту фотографию раньше, но сейчас, увеличенная до громадных размеров, она производила неожиданное впечатление.
Это был крупный план. Метельников смотрел с фотографии даже не выжидательно, скорее оценивающе. Кто в момент съемки стоял напротив него, к кому обращен был его взгляд? Автор портрета оказался знатоком своего дела. Каждый, кто смотрел на портрет, становился участником мысленного диалога с Метельниковым. Это рождало странное ощущение: человек невольно оглядывался, желая удостовериться, действительно Метельников смотрит на него или есть рядом еще кто-то? Возникал эффект обратного действия: вы разглядывали портрет, а человек, изображенный на портрете, разглядывал, оценивал вас. При этом взгляд Метельникова давал вам понять, что сто́ите вы немного.
Голутвин тоже смотрел на портрет. Дед (он сидел дальше других), не обращая ни на кого внимания, встал и подошел ближе.
— Напрасно… — сказал кто-то со вздохом. Разумовская сидела рядом. Даже не поворачиваясь, она угадала, кому принадлежат слова: пухлощекому, что злословил насчет жены Метельникова: — Это вызов. Если угодно, всем нам вызов! А взгляд каков, а? По нему судить — всякому из нас цена ломаный пятак.
— Переусердствовали помощнички, хе-хе. — Это был уже другой шепоток. — Тут все о любви, о бескорыстии, о наказании добротой… Не знаю, не знаю. Глядя на портрет, этого не скажешь. Такого человека надо остерегаться.
— Если это шутка, то шутка неудачная.
— Метельников ничего не делает просто так. В этом смысле он копия своего предшественника — вот он сидит, Голутвин Павел Андреевич.
— А что, разве?..
— Ну, ей-богу, вы смешной человек. Метельников и опоздал потому, что был у Нового на беседе. Так сказать, причастие принимал. Учитель, воспитай ученика, и тот сожрет тебя без промедления.
— Нонсенс. Как говорит мой сын — сплошной селявишник.
— Много бы я дал за маленькую копию с этого портрета.
— Зачем?
— Показал бы ее Новому.
— Это эффект увеличения. Я сам балуюсь фотографией. Маленькая копия ничего не передаст.
— Ну, не совсем маленькую, такую, чтобы передала…
Они подмигнули друг другу и засмеялись.
Ах, как непросто: делать вид, что не слышишь, убеждать себя, что это всего лишь проявление человеческой слабости, желание почесать языки, даже не зависть — чему завидовать? Они при постах, при окладах, при спецпропусках в спецполиклиники, спецсанатории, спецмагазины. Их берегут, чему завидовать? Хотелось погасить протест против такого вот застольного злобствования, но натура взбунтовалась. Они несправедливы, жестоки, завистливы! Кто они такие? Этот вот, пухлолицый, только что целовался с Метельниковым. А тот, рядом, прокуренный и высушенный до синевы, даже прослезился. Она и слова запомнила: «Большому кораблю — большое плавание. Смотри, сколько народу! Чтут Метельникова. Пусть тебя бережет наша любовь, Антон». Разумовская обернулась и спросила отрывисто, кивнув на портрет.
— Разве его надо остерегаться? Остерегаться надо вас.
Пухлощекий поднес салфетку к губам, словно почувствовал какой-то непорядок на лице. Разумовская говорила вполголоса, и он успел пугливо стрельнуть глазами направо, налево, напротив.
— А подслушивать нехорошо, барышня.
Господи, зачем она заговорила? Дед ушел. Как он смеет называть ее барышней!
— Барышни у вас в приемных сидят.