И с чувством не проясненной до конца вины Голутвин уснул.
В машине не разговаривали. Лидия Васильевна понимала: ее молчание выглядит вызывающим, — но ничего поделать с собой не могла.
Весь сегодняшний день недоброе предчувствие угнетало ее. Сначала это возмутительное опоздание мужа. Разве он может понять тот стыд, который ей пришлось пережить? Эти гнусные остроты, подкалывания, эти ужимки Фатеева, это бормотание Шмакова, он обслюнявил ей всю шею поцелуями. Прощаясь, все подходили, говорили, как было прекрасно, весело, непринужденно. Она не верила ни единому слову.
После этого сумасшедшего заявления: — «Я уезжаю в Сибирь» — Лидии Васильевне показалось, что она теряет сознание. Никто ничего не знал, все ее спрашивают: как?! почему?! зачем?! Пора уже привыкнуть, что жене такого мужа положено выглядеть дурой. Слава богу, дети поехали на дачу, они не будут свидетелями их скандала.
Он знает, объяснения с женой не избежать, Метельников робко попросил отложить разговор на завтра, и, словно выговаривая себе прощение, сказал и про Указ, и про орден. Ничего не помогло, до завтра Лидия Васильевна терпеть не собиралась. Еще не успели закрыть входную дверь, а он уже услышал:
— Ты не смеешь поступать со мной, как с крепостной!
Все было сказано в эту ночь, все.
Не может! Не хочет! Не поедет! Она с детьми останется здесь, в этой квартире. Она не девочка, чтобы в сорок четыре начинать жизнь сначала. Через три месяца у нее защита!
Она понимает, почему он так недоволен ее научной работой. Ему нужна телка. Он и в постели ведет себя как директор, может разбудить, заставить силой. Его не интересует, что чувствует она при этом. Она специалист по латиноамериканской литературе, испанскому языку. Зачем ей Марчевск? Что она там будет делать? Пойдет воспитателем в детский сад? В секретари-машинистки? «Мне дают кафедру, слышишь, кафедру!» Объяснение прерывалось слезами, слезы — упреками, упреки — угрозой.
Раньше было проще, подумал Метельников. Я мог сказать ей: одевайся, поехали. Она была послушной женой.
— Поезжай завтра и откажись! — кричала Лидия Васильевна. — Ты не мальчик с улицы. Ты Метельников! Тебя наградили орденом. Это твой четвертый орден. Значит это что-нибудь или нет?
Ей ничего нельзя было втолковать. Семья не аргумент, пытался убедить он. Она топала ногами: «Ложь!»
— Так уж повелось: жена идет за мужем, а не муж за женой.
— Не смей так говорить! — вскрикивала Лидия. — Ты пещерный человек.
Она была глуха ко всем его возражениям.
— Хочешь, я сама пойду к Новому и все объясню?
Это было выше его сил. Он старался говорить спокойно, не повышая голоса. А тут его взорвало.
— Дура! Я генеральный директор. И ты поедешь туда, куда поеду я. Все!!!
Ее губы дрожали, он ждал, что она заплачет. Он даже желал этих слез. Слезы можно стерпеть. Он не станет успокаивать, пусть выплачется. У него нет сил еще и на это. Само залечится. Может, он и не был счастлив с женой. Чего-то недоставало. Понимания, наверное. Но и неудавшейся свою личную жизнь он считать не хотел. Как у всех. Эта формула устраивала.
В ней не было отблесков счастья, но и красок беды тоже не было. Роли в семье распределены раз и навсегда, поздно менять.
Однако привычных слез не случилось. Лицо жены вспыхнуло, затем стало отчетливо-бледным. Что-то отчаянное; схожее с безумием, промелькнуло в главах.
— Я не люблю тебя. Я не хотела этого говорить сейчас. Думала, догадаешься, заметишь!
Его не тронуло такое признание. Истерика, вздохнул Метельников: Без слез, на крике. Теперь не остановишь. Он вообще стыдился этих слов, избегал произносить их: люблю, не люблю. «Ты меня разлюбил, ты меня больше не любишь», — с надрывом, в расчете на сбивчивые заверения, клятвы. Пустое, думал Метельников. Я это уже слышал.
Она увидела, что он собирается уйти.
— Постой. Все так и есть. Я говорю правду. Сама думала — психую. Пройдет, уляжется. Нет. Я не люблю тебя, Антон. Бессмысленно ехать без дела, без любви. Не сейчас говорить об этом, я знаю. Но ты сам виноват.
Метельников согласно кивал, слова не доходили до сознания. Он пробовал думать о завтрашнем дне, но никак не мог сосредоточиться, представить этот день. И объяснение с женой, ему казалось, отвлекало его от чего-то несравненно более важного, значимого.