Осторожные животные держались небольшими, от пяти до пятнадцати голов, стадами, пасшимися на скудных пастбищах под охраной старого бдительного самца. Обладая изумительным зрением, слухом и обонянием, дикие лошади, едва почуяв опасность, немедленно обращались в бегство.
Невысокие лошадки с большой головой, с коротковатыми, но очень крепкими ногами, коротенькой, щеткой торчащей гривой и с наполовину голым хвостом немного были похожи на ослов, но по форме головы и копыт, по мозолям на задних ногах, характерным исключительно лошади, в то же время и резко от ослов отличались.
Как же хотелось Большому Охотнику добыть хотя бы один экземпляр этой удивительной лошади! Но так чутка, осторожна она…
Однажды вместе с Эклоном удалось подобраться к стаду на расстояние прицельного выстрела, но животные, учуяв опасность, пустились в бегство. Так и не удалось ни одной лошади подстрелить. Зато от киргиза-охотника он получил в подарок шкуру дикой лошади, и эта шкура в течение десяти лет оставалась единственным экземпляром в коллекции музея Академии наук, пока новые шкуры не удалось добыть другому замечательному русскому путешественнику, Грум-Гржимайло, а несколько позже и ученикам Николая Михаиловича — Роборовскому и Козлову.
До Пржевальского о существовании дикой лошади в Центральной Азии вообще ничего не было известно, и он, конечно же, хорошо понимал, какое смятение в рядах зоологов произведет сделанное открытие.
Экспедиция продолжала свой путь через пустыню день за днем, от одного колодца к другому. Однообразная, унылая картина, написанная скудными красками с восхода солнца и до захода, представала перед воспаленными от нестерпимого света глазами идущих людей. Как-то раз уже в горах Тянь-Шаня они подошли к перевалу, по склону которого стоял густой темно-зеленый лес. Так чудесно и так непривычно было видеть его… Им бы еще надо было идти, но они просто не могли пройти мимо благодатного места… И Пржевальский, истомившийся без леса не меньше других, отдал приказ поставить палатки.
Под лиственницами, источавшими пряный смолистый аромат, разостлались луга, покрытые свежей травой и усыпанные яркими цветами, среди которых неторопливо перелетали с места на место шмели и пчелы. Густые дрожащие тени сулили покой и прохладу… Только пройдя пустыню, можно было оцепить это все в полной мере.
Еще целый день провели они здесь, не находя в себе сил двинуться дальше. Бродили по склонам, поросшим этим удивительным лесом, охотились и как дети радовались тому, что судьба послала им столь благодатное место.
Но близок уже был город Хами. Военный губернатор давно знал о приближении русских и выслал навстречу провожатых, чтобы привести по его приглашению в город. Гонцы так торопились, что на последних переходах и отдохнуть не давали.
…Перед входом в губернаторский дом под распущенными знаменами выстроилось несколько десятков солдат. Хозяин, выйдя за порог дома, пригласил русского начальника в приемную, где без промедления был подан горячий чай. После обычных и довольно приветливых расспросов губернатор высказал желание посетить лагерь русских, что и сделал на следующий день.
С интересом осмотрев все возможное для обозрения, он пригласил Пржевальского вместе с Эклоном и Роборовским на обед, в свою загородную резиденцию, расположенную в версте от города.
Обед, в котором приняли участие высшие офицеры и чиновники Хами, был просто-напросто великолепен. После баранины, составлявшей для путешественников единственную пищу, китайская кухня произвела особое впечатление: шестьдесят блюд выставил в угощение гостеприимный хозяин.
После разнообразных сластей, поданных в начале обеда, последовали дары моря, неведомо как оказавшиеся в этом оазисе посреди пустыни: морская капуста, трепанги, креветки, плавники акулы, ну и, конечно, любимое лакомство — знаменитые своим изысканным вкусом гнезда ласточки. Пили подогретую рисовую водку, ничего отвратительнее которой на русский вкус и невозможно придумать было. Стоит ли говорить, что после подобного пиршества гости на следующий день чувствовали себя больными…
Ответный визит губернатора превратился в беззастенчивое выпрашивание всех подряд понравившихся вещей. Особенно зарились глаза у пего при виде оружия. А одна из двустволок, которую перед приходом гостей не успели припрятать, просто покоя не давала ему.
Николай Михайлович приготовил губернатору достойный подарок — хороший револьвер с набором приборов для ухода за ним, но тот вернул подарок, заявив, что хочет ружье. Пришлось преподать урок хорошего тона гостеприимному хозяину, объяснив, что подарки не выбирают и не выпрашивают, а ценят их как память. Ведь и русские приняли его подарок — двух баранов — не потому, что не могли бы без них обойтись, а просто из уважения. После того как к револьверу был приложен дорожный несессер с серебряным прибором, дружба восстановилась.
Однако загостились путешественники в благодатном Хами. Пора двигаться дальше. Впереди лежала Хамийская пустыня, почти неведомая европейцам.
Снова пустыня… Почва, покрытая галькой и гравием, ни единого куста не найдет внимательный взгляд, ни единого стебля травы. Равнина, повсюду волнистая, по котором кое-где разбросаны провалы, обрывы, иногда встречаются причудливые лессовые образования в виде плоских, похожих на стол возвышений или башен. Мертвое, пустынное царство. Даже насекомых здесь нет. Ни змей, ни ящериц… Да и какое существо выживет здесь, на голой почве, раскаленной до температуры свыше шестидесяти градусов…
Мутная, неподвижно висящая дымка, словно полупрозрачной кисеей скрывающая линию горизонта, непрерывно дрожащая и изменяющая очертания всего, что вокруг.
И всегда манящие, и всегда же обманывающие миражи…
Сачжоу был последним городом перед горами Наньшаня. Здесь Пржевальский намеревался найти проводника в Тибет, но местные власти наотрез отказались дать проводника и всячески старались отговорить двигаться дальше. Вспомнил тут Николай Михайлович добрым словом губернатора Хами…
Чем только не стращали здесь русских… Непроходимыми горами, перевалить через которые невозможно, пустынями много опаснее, чем та, которую они преодолели но дороге к Сачжоу. Да и вообще, как можно идти, если отсюда пет никакой дороги в Тибет? Вот и венгерский путешественник — граф Сечени, пришедший всего пару месяцев назад, идти в Тибет и на Лобнор отказался.
Идти дальше бессмысленно — это русский начальник должен понять, если не хочет погубить себя и своих товарищей. Наконец, ему следует помнить и о разбойниках-тангутах, которые ни за что не пропустят караван: разграбят его, а всех людей перебьют.
Пржевальский отвечал категорически, коротко: будет проводник — хорошо. Не будет пойдем без него.
Едва выйдя из оазиса и направившись в ущелье, разделяющее пустыню от низких предгорий, они неожиданно наткнулись на ручей, бегущий под сенью деревьев. Здесь путешественники увидели множество святых пещер, выкопанных людскими руками в отвесных стенах. В каждой из них помещались скульптуры божеств, раскрашенные красками и позолотой. Некоторые из идолов были настолько велики, что более чем вдвое превышали человеческий рост. Таинственный мрак и могильная тишина встречали здесь человека.
С этого дня было установлено точное место, где находятся Дуньхуанские пещеры — выдающийся памятник мировой культуры.
На следующий день проводники, заведя караван в тесное ущелье, на дне которого струилась довольно глубокая речка и откуда выбраться без посторонней помощи не представлялось возможным, заявили, что заблудились и совершенно не знают дороги. Что-то похожее Пржевальский предвидел, только не думал, что произойдет это столь скоро. Недаром же, уходя из Сачжоу, он отправил письмо русскому поверенному в Пекин, где писал: «…у меня одиннадцать таких молодцов, с которыми можно пройти весь свет». Поэтому и пошел, а не повернул, как граф Сечени.
Первым делом он выгнал проводников — без них-то спокойнее. По крайней мере, можно будет рассчитывать на собственные силы. Потом немедля запасся водой и стал искать путь в лежащие уже поблизости горы.