- Ты закончил, сынок?
- Да, папа, - ответил мальчик. Кайстофер был бледным, болезненного вида ребенком, совсем некрасивым, заморышем. Единственным, что украшало его были большие, удивительно яркие глаза. Грайс увидела, что в детстве Кайстофер и Дайлан были похожи куда больше.
Кайстофер снова склонился над тетрадкой, вывел в ней последнюю закорючку.
- Проверишь?
- Сейчас. Ты можешь идти гулять, дорогой. И позови Дайлана, ему тоже пора делать уроки.
Камера снова уставилась в окно. Через пару минут Грайс увидела на улице Кайстофера, он махал брату и сестре, а потом обернулся и помахал куда-то наверх. Наверное, Олайви.
Кадр резко оборвался, наверное, был обрезан. Грайс увидела надпись "Ночь".
Комната была ярко освещена. Это была детская, такая умилительно-пастельная, с игрушками на полках, милыми обоями в желто-белую полоску. На заправленной кровати сидел Кайстофер, на нем было девичье платье.
Грайс увидела, как в окно светит серебряная, круглая луна.
- Ты должен понимать, Кайстофер. Нет ничего постыдного ни в чем. Ни в чем нет страдания. Тебе стыдно?
- Да, папа.
- Не должно быть. Иди сюда.
Кайстофер встал. По лицу его была размазана помада. Он подошел к отцу, камера дернулась, когда Ионатан отвесил Кайстоферу пощечину. Голова его дернулась, но он не заплакал.
- Что ты хочешь сделать? - спросил Ионатан.
- Я хочу спать.
- Ты слишком ригидный. Мне это не нравится, ты держишься за все эти правила и расписания так, будто они что-то значат.
Перед камерой блеснул нож, который Ионатан продемонстрировал на ладони.
- Сейчас я буду выковыривать тебе зубы. Тебе страшно?
- Да, папа.
- Что ты хочешь сделать?
Кадр прервался, и Грайс снова увидела надпись "День". Они ехали в машине. Камера была закреплена около бардачка, и Грайс видела половину Ионатана, его руку в изящном полосатом рукаве пиджака и кончик его улыбки, и половину Кайстофера, сцепившего руки в замок и выпрямившегося.
- Мы с тобой едем за город, парень. Ты рад? Я думаю, тебе надо развеяться. Ты все учишься и учишься, малыш, а тебе нужно отдыхать.
- Да, папа.
Некоторое время они ехали молча, шумела дорога, почти не фиксируемая камерой. А потом Кайстофер спросил:
- Зачем ты делаешь все это со мной?
- Что? Везу тебя за город? Я хочу, чтобы ты отдохнул!
- Нет. По ночам, папа, когда полнолуние. Зачем ты меня мучаешь?
Ионатан поцокал языком.
- Опять начинается, Кайстофер? Я тебя не мучаю.
- Но ты мучаешь меня.
- Ты все выдумываешь. Милый, разве тебе не хватает внимания? Я хочу только, чтобы ты был счастливым. Ты мой любимый сын, я сделаю для тебя все. Все, что захочешь.
Ионатан протянул к нему руку, но Кайстофер сказал очень резко:
- Не трогай меня, пожалуйста.
И когда Ионатан отдернул руку, Кайстофер сказал:
- Спасибо.
Надпись "Ночь" стала привычной, Грайс уже ожидала ее увидеть. Кайстофер, на этот раз одетый совершенно обычным образом, зато окровавленный - его рубашка казалась полностью красной, крушил комнату.
- Чего ты хочешь? - спрашивал Ионатан с интересом. Кайстофер разбивал фарфор, топтал игрушки, пачкал кровью простыню, срывая ее с кровати. Он кричал, громко, бессловесно.
- Чего ты хочешь? - снова спросил Ионатан.
- Заткнись! - крикнул Кайстофер. - Не хочу с тобой разговаривать.
Он топтал осколки чашечек и вдруг засмеялся.
- Раз я все это выдумал, - он взял в ладонь горсть осколков и швырнул в Ионатана. - То я все могу здесь! Это мое воображение! Мой мир!
- Что ты такое? - спросил Ионатан тем же тоном, которым задавал предыдущие вопросы.
- Все! - закричал Кайстофер. Люстра над ним взорвалась дождем из осколков, но свет не исчез.
- Хорошо, мальчик. Теперь я доволен тобой. Так чего ты хочешь?
- Я хочу играть.
И Ионатан передал ему в руки нож.
На этом запись закончилась - никаких завершающих пояснений - диск просто перестал воспроизводиться. Грайс погрузилась в окровавленную воду полностью, чтобы смыть слезы. Она пробыла под водой минут пятнадцать, чувствуя боль в легких, разрывающихся от вдыхаемой ей воды.
Кайстофер не заслуживал подобного. Никто не заслуживал. Грайс стало стыдно - она хотела умереть из-за вещей куда менее чудовищных. Вынырнув, Грайс осторожно вытащила из дисковода диск, положила на столик у раковины, проверила соединение ноутбука с зарядкой, а потом небрежным движением столкнула его в воду.
Что было дальше Грайс помнила только очень формально - невыносимая боль, дрожь во всем теле, а еще, кажется, она откусила себе язык, по крайней мере, когда Грайс с трудом выбралась из ванной, она увидела плавающий в воде кончик ее языка. Во рту все было в порядке.
- Я непобедима! - засмеялась Грайс. А потом вспомнила, что не переписала все важные данные (иными словами книги по фармацевтике и фэнтезийные романы) на флешку. Мысль о потере своей библиотеки задела ее больше, чем боль от электричества. Эскапизм обуславливал ее ценности значительнее, нежели инстинкт самосохранения.
Первым делом Грайс вернула диск на место и спрятала ключ.
Потом некоторое время стояла посреди окровавленной комнаты, понимая, что уборка ей предстоит долгая. И даже одеть было нечего - она должна была помыться во второй раз, чтобы не испачкать халат.
Грайс стояла совершенно обнаженная посреди их аккуратной комнаты, где взгляд то и дело натыкался теперь на мерзкие, алые пятна. Нужно было озаботиться полиэтиленом, емкостью для крови и вообще быть аккуратной, но Грайс не хотелось. Она чувствовала себя такой сильной, она только что совершила все свои фантазии о самоубийствах и чувствовала себя прекрасно. Грайс раскинула руки и принялась кружиться на месте, оставляя на полу капли воды. В этот момент дверь открылась, Грайс взвизгнула:
- Я не одета!
Она схватила с кровати одело, замоталась в него, как культистка в свой балахон.
На пороге стояли Маделин и Лаис. Лаис присвистнул, причем очень громко, так что Грайс захотелось зажать уши. Во рту у него был какой-то белый, похожий на мел кружочек.
- О, - сказала Маделин. - Не обращай внимания, он целый день так будет. Заказал себе какие-то япойнские конфетки-свистульки.
- Это круто! А еще я могу собрать себе бургер из порошка! Но он будет мармеладный.
- Идиот!
Они вели себя так, будто у Грайс не было причины чувствовать себя неловко.
- Мы хотели тебя поздравить, - сказала Маделин. - Но ты, судя по всему, не очень рада.
Она выразительно оглядела стену, где оставались пятна крови и мозгов Грайс.
- Нет, - сказала Грайс. - Я очень-очень рада.
Для убедительности она улыбнулась. Лаис покрутил пальцем у виска.
- Но мне надо убраться.
- Разумеется. Хочешь мы...
- Поможете?
- Нет, останемся тут и поболтаем с тобой.
- Это не сарказм, я правильно понимаю?
- Правильно.
Грайс засмеялась и ушла в ванную. Вытащив из нее безнадежно испорченный ноутбук, она поняла, что чувствует себя потрясающе. Все было понарошку, а оттого - освобождающе. В этом не было великой ошибки, как если бы Грайс и вправду попробовала бы что-нибудь из своих фантазий, даже если бы Грайс выжила после этого, ее жизнь изменилась бы непоправимо.
А сейчас все было игрой.
Отмыть ванную оказалось легче всего.
Весь день Грайс занималась уборкой, приносившей ей удовольствие и покой. Маделин и Лаис болтали о чем-то, но Грайс почти не слушала их. Она думала о Кайстофере - о том обманутом, замученном мальчишке, которым он был. О Дайлане, который так любил своего песика. Об одинокой Олайви. И маленькой девочке по имени Аймили, которую травили все детство.
- Как думаете? - спросила Грайс невпопад, когда беседа, кажется, касалась кино. - У них было тяжелое детство?
- У режиссеров? Ну, это условие для творческого человека, - засмеялся Лаис.
- Нет. У богов.