Сзади послышались крики и смех. Колька обернулся. Из съехавшего на обочину автобуса высыпала большая группа подростков, ребят и девчонок в оранжевых футболках. Обходя машины, они вприпрыжку пересекли шоссе и двинулись к городу прямо через убранное подсолнечное поле. На ментов они не обращали никакого внимания. Кто-то из водителей начал гудеть; остальные подхватили, и через несколько секунд уже вся дорога стонала единым оглушительным стоном.
Ровная цепочка ментов дрогнула. Посовещавшись между собой, они ненадолго приоткрыли заслон. Машины ринулись на пустое офакимское шоссе, подбирая бредущих вдоль дороги товарищей. Гудки прекратились.
— Коля! Коля! — это Берл звал Кольку, раздраженно размахивая руками. — Садись, сейчас поедем!
И точно, несколько десятков пропущенных полицией машин на время высвободили голову автомобильного затора. Худо-бедно они проехали перекресток, и Берл нажал на газ, ускоряясь на свободном в этом направлении шоссе. Слева тянулась многокилометровая оранжевая пробка.
— Не слабо у них тут, — удивленно сказал Колька.
Берл скользнул по нему странным взглядом.
— Что?.. — еще больше удивился Колька. — Что-то не так?
Берл уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут зазвонил телефон.
— Братан?
Это был Гамаль.
— Да, — коротко ответил Берл. — Слушаю.
— Не сердись, — сказал Гамаль. — У нас есть пословица: если твой конь говорит тебе «нет», то одно из двух — либо ты просишь что-то не то, либо ты просишь как-то не так.
Берл молча ждал продолжения. Гамаль вздохнул.
— Того, кто тебе нужен, зовут Чико. Это кличка, а настоящее имя — Дрор Наим. Найдешь его в Хайфе, на Адаре. Ресторанчик-стейкия под названием «Муса»… — он перевел дыхание. — Берл?
— Да?
— Я тебе ничего этого не говорил. И другу своему тоже объясни.
— Хорошо, — Берл покрутил головой и улыбнулся. — А за друга не беспокойся — он все равно ни бум-бум, ни на арабском, ни на иврите… Гамаль?
— Да?
— У нас тоже есть пословица: настоящий конь никогда не говорит «нет». Знаешь почему?
— Почему?
— Не лошадиное это дело — разговаривать.
Гамаль рассмеялся.
— Приезжай как-нибудь. Не по делу, один.
— Спасибо, брат. Приеду.
Берл отсоединился и глубоко вздохнул.
— Что такое? — спросил Колька. — Кто это был?
— Да так… — весело ответил Берл. — Один дурной конь, который хотел стать верблюдом… Ты в Хайфе когда-нибудь бывал?
Колька хмыкнул и отвернулся к окну. Оранжевая пробка снаружи рассосалась, и теперь солнце вхолостую жгло пустынное шоссе, пыльные придорожные кактусы и растрепанную тракторами желто-зеленую равнину северного Негева.
Глава 5
Дышать на Адаре — узенькой полоске города между раскаленным морем и круто убегающей вверх стеной Кармельского хребта — было решительно нечем. Автомобильные пробки, трубы близкого нефтеперегонного завода, склады торгового порта и рынок совместными усилиями вырабатывали такую тошнотворную смесь выхлопных газов, дыма и гнилостных миазмов, что нормальные человеческие легкие наотрез отказывались выискивать в ней кислород. Едва заметный бриз с моря не только не приносил облегчения, но, наоборот, удерживал ядовитое облако на месте, прижимая его к Кармелю и не позволяя ни рассеяться над волнами, ни вскарабкаться вверх, туда, где виднелись небоскребы и виллы Верхней Хайфы. Выйдя из машины, Колька потянул воздух, да так и остался с разинутым ртом.
— Держись Коля, — сочувственно сказал Берл. — Я тебе легких путей не обещал. Здешние-то уже привыкли, а вот приезжему человеку, да еще и по первости… Ты закури, легче станет.
Они прошли по узкой улочке, зажатой между обшарпанными закопченными домами. На углу в теньке сидел на стуле пожилой пузатый мужик в майке и обмахивался соломенной шляпой. Рядом с ним прямо на тротуаре стоял стаканчик с черной кофейной жижей и овальными разводами на серых пенопластовых боках.
— «Муса»?.. — он махнул шляпой за спину. — Это туда. Прямо и налево, еще раз налево, а там увидите… Жарко, а?
— Фу-у-у… — вздохнул Берл.
Пузан сделал кругообразное движение, которое охватило сразу все: и море, и дома, и Кармель, и тень, и обезумевшее солнце в зените. Затем он водрузил шляпу на лысину и, высвободив таким образом обе руки, развел их в стороны широким извиняющимся жестом:
— Лето…
Прямо, налево, еще раз налево… Зной вскипал в лабиринте переулков, как огненный металл в плавильной форме. Стейкия «Муса» оказалась небольшим заведением, зажатым между газетно-лотерейным киоском и кустарной мастерской по изготовлению ключей. Несколько столиков стояли прямо на тротуаре, защищенные от солнца потрескавшимся пластиковым навесом. Внутреннее пространство ресторанчика длинным чулком уходило вглубь, в полумрак. Слева за стойкой дымил мангал, встроенный в закопченную стену. На прилавке и на витрине теснились судки и миски с салатами, соленостями, зеленью и приправами.
Посетителей было на удивление много. Повидимому, на аппетит обитателей Адара не влияла даже такая удушающая жара. За стойкой орудовал высокий тощий парень, с цирковой ловкостью жонглируя коричневыми кругляшами фалафелей. Маленьким кривым ножом он надреза?л питу и, держа ее на отлете, как раскрытую варежку, принимался ритмично постукивать щипцами по длинному деревянному подносу с фалафелями. Подчиняясь его неуловимым движения, шарики весело подпрыгивали вверх — по два, по три, по четыре — все выше и выше, под самый потолок, пока артист не решал, что на этот раз хватит и не направлял их воробьиную стаю прямиком в широко раззявленный рот питы.
Люди в очереди и за столиками разражалась одобрительными возгласами, а парень быстро добавлял в питу чипсы, хумус, горячий грибной соус и преподносил ее очередному клиенту, который немедленно приступал к догрузке многочисленных приправ и салатов в и без того перегруженную «варежку». Процесс этот сопровождался раздумьями и тщательным тестированием на вкус и завершался только тогда, когда загребущие руки клиента уже не в состоянии были впихнуть в раздувшуюся питу ни крошки из того, что еще вожделели завидущие глаза.
Окончательно убедившись в этом непреложном факте, клиент с удовлетворением осматривал получившийся конечный продукт, сочащийся тхиной из прорванного бока, украшенный пышной шапкой красной капусты и робко выглядывающей из-под нее горячей чипсинкой, густо подкрашенной кетчупом с неизвестно как примкнувшим ко всему этому великолепию кедровым орешком — и лишь затем, причмокнув, глубоко вздохнув и зажмурившись, дабы максимально сократить лицевые мышцы, широко-широко распахивал рот, в безнадежно-оптимистической попытке объять необъятное.
Но необъятное, понятное дело, не обнималось, а наоборот, привольной волной вываливалось из питы на грудь, на штаны, на стол, на пол и куда только нет… ну и черт с ним — подумаешь… что надо — выстираем, что надо — подметем… зато вкусно-то как, Господи!.. Господи, как вкусно!..
Берл толкнул Кольку в бок:
— Что будешь, бижу? Стейк?.. шашлык?..
Колька сглотнул слюну и помотал головой.
— Нет. Возьми мне вот этого… — он кивнул на фалафели.
— На экзотику потянуло? — засмеялся Берл.
Несмотря на сопутствующее представление, очередь двигалась быстро. Выслушав Берлов заказ, парень кинул стейк на решетку мангала, присыпал его перцем и застучал щипцами над фалафелем для Кольки.
— Слышь, бижу, — небрежно сказал Берл. — Где тут Чико принимает?
Щипцы сбились с ритма в дрогнувшей жонглерской руке, коричневый шарик ударился в жирный от копоти потолок и плюхнулся в миску с майонезом. Изумленные посетители прекратили жевать и общий вздох пронесся по ресторанчику.
— Чтоб я сдох! — с досадой воскликнул парень.
Затем он швырнул щипцы на прилавок, воздел обе руки вверх и раздраженно продолжил нараспев: — Чтоб я так жил!
Берл пожал плечами, несколько сбитый с толку противоречивостью обоих заявлений.
— Извини, би… — начал он, но парень перебил его. — Извини, извини… плевал я на ваши извинения! Совсем достали с вашими сраными выборами! Тут стейкия, а не избирательный участок, понял? Стей-ки-я! Понял?!.