Ты не плачешь, но внутри у тебя буря. Тебе страшно. Ты не понимаешь, как такое возможно. Как оно могло случиться не с кем-то, а с тобой. Проходит минута. Настаёт миг прощания.
– Пойдём, бросим земельку в бабушкину могилку? Боишься? – шепчет мама, не отпуская тебя из объятий.
– Не боюсь, – отвечаешь ты приглушённо.
Вы идёте к могиле. Мама кидает рукой три горсти земли. Ты делаешь также. Ты больше ничего не видишь, только крышку деревянного гроба. Ты больше ничего не слышишь, только звук удара земли об неё. Мама держит тебя за плечи, словно боится, что ты упадёшь в могилу.
Вы отходите. За вами тянется вереница родственников и знакомых. Наконец, когда она заканчивается, ловкие мужчины равнодушно и привычно берутся за лопаты. Тебе трудно, но ты смотришь.
Как же это странно: закапывать родного человека в землю.
Тебя не покидает ощущение, что бабушка жива.
Конечно, жива. Только спит. Только спит. Так надо. Твой взгляд отчего-то устремляется куда-то вверх. Туда, где нет ни печали, ни воздыхания. Туда, где Бог.
Всё будет хорошо, Он утешит. Не забывай, что смерти нет. Она теперь только сон. Взойдёт ещё Солнце. И все проснутся. Всё будет хорошо.
-- Смерти нет, -- шепчет мама.
Глава 5
Под старым тополем было на удивление хорошо лежать. Одна половина его, где ещё остались живые ветви с больными листочками, помогала пережить летний зной в жаркое послеобеденное время. Другая половина, где оставались только сухие ветви-щупальца, когда-то так напугавшие Колю, позволяла любоваться первыми звёздами на вечернем небосводе.
Мальчик лежал на траве, закинув руки за голову, и был по-настоящему счастлив в этот момент. Его молитвы услышаны. До осени он остаётся в деревне, под присмотром Людмилы Ивановны. У него будет ещё возможность провести время в любимых местах. Всё это время он обещал посвятить памяти бабушки. Конечно, он будет приходить к ней на могилку. Кто-нибудь из деревенских поможет им с тетёй Людой добраться до кладбища: в таком деле никто не останется в стороне. Он уверен.
Небо стремительно темнело, и на его фоне всё ярче выделялись звёзды. Вот и Большая Медведица и другие какие-то созвездия. Коля не знал, как они называются, но считал их "тоже очень красивыми".
Где-то в доме, в комнатах и кухне тёти Люды гремели посудой. Скоро будет последний деревенский ужин. Но только не для Коли. Какая же это приятная мысль! И грустно немного только от того, что больше не будет такого лета. Впрочем, это все равно не повод отчаиваться. Тревожные мысли он старался всегда гнать от себя подальше и никогда не давал им контроля над собой.
В траве, где-то рядом послышались шаги.
– Ко-оль, -- протянула Алёна, -- оглох?
– А? Что? -- отозвался мальчик.
– Есть пошли. Что, что…
Коля приподнялся и попросил:
– Алёнка, а может, вынесешь? Мне так хорошо тут, я не хочу в дом идти.
– О-ой, – протянула снова та и, закатив глаза, вздохнула, – ладно, вынесу, лентяй.
– Спасибо! – засмеялся мальчик.
Через минуту на траве перед Колей очутился небольшой коврик, на него приземлились тарелка фасолевого супа и большой кусок хлеба. Юрка, пришедший вслед за сестрой, поставил на коврик кружку чая и, поклонившись, шутливо скривился:
– Пожалста, барин!
Улыбка. Та самая Юркина улыбка на этом не высыхавшем несколько дней от слёз лице! Бог утешил.
Коля улыбнулся в ответ и принялся ужинать, сидя по-турецки возле коврика.
Тихо опускался летний вечер. Где-то в траве стрекотали сверчки, со стороны реки слышались беспокойные кваканья лягушек, изредка щебетали какие-то птицы.
Тихо шелестел тополь своими больными листочками, стараясь веточками коснуться головы мальчика. Наверное, хотел погладить.
Тополь, он добрый, хороший, как бабушка.
И теперь всегда будет напоминать о ней.