Здесь процитированы слова мучимого угрызениями совести солдата армии генерала Лотара фон Троты, приказавшего в 1904 году армии начать «массовое уничтожение людей» восставшего племени гереро на территории современной Намибии. Перечитывая материалы этого некогда скандально нашумевшего злодеяния, снова ощущаешь острый укол предчувствия: те немецкие имперские этнологи Юго-Западной Африки, которые проводили отвратительные медицинские эксперименты на гереро, явились наставниками Йозефа Менгеле, а первым гражданским губернатором провинции был отец Германа Геринга. Сам фон Трота вступил в группу, основанную на культе расового мифа, именовавшую себя Общество Туле, которая послужила одним из рассадников нацистской партии. Для Розы Люксембург гекатомба европейской войны отчасти была ударом бумеранга колониальной имперской жестокости по метрополии. Люксембург неизменно стремилась к расширению картины: понятие «глобальный» ее ничуть не пугало. В действительности она сделала его своей отправной точкой.
Письмо, написанное до войны и тюремного заключения и адресованное другому любовнику (Косте Цеткину, сыну Клары), практически целиком посвящено восторженному отклику на «Страсти по Матфею» Баха и заканчивается словами искренней признательности и благодарности за букет фиалок и мимолетными замечаниями о проделках ее кошки Мими, фигурирующей во многих других пространных посланиях. Уже в тюрьме Роза Люксембург очень жалела, что не взяла ее с собой, считая неправильным лишать свободы несчастное животное. Это может показаться слащавым или сентиментальным, но прочтите эту выдержку из самого любимого мною ее письма. В нем, написанном в конце декабря 1917 года и адресованном Софи Либкнехт из той же самой тюрьмы города Бреслау, мы находим описание буйвола, реквизированного немецкой армией в качестве вьючного животного. Его, тянущего на тюремный двор непомерно тяжелый воз, без остановки бьет кнутовищем озверевший солдат:
«Сонечка, шкура буйвола, вошедшая в пословицу за свою прочность и толщину, была рассечена. Во время разгрузки все животные, обессиленные, стояли совершенно неподвижно, а тот истекавший кровью буйвол, все смотрел в пустоту перед собой, и на его черной морде и в кротких черных глазах застыло выражение обиженного ребенка. Именно ребенка, которого наказали и который не знает, почему и за что, не знает, как избавиться от этой пытки и грубого насилия… Все это время заключенные вынуждены были сновать у телеги, разгружая тяжелые мешки и таская их в здание, а солдат сунул обе руки в карманы брюк, широкими шагами мерил двор и, непрестанно улыбаясь, тихо насвистывал себе под нос мелодию какой-то популярной песенки. И вся поразительная панорама войны прошла перед моими глазами».
Это сухое заключительное предложение, на мой взгляд, оправдывает приторность письма и ставит его описание издевательств над животными выше Достоевского. Также оно помогает увидеть глубокое отличие от Ленина, всячески старавшегося подавлять в себе чувства, вызываемые красотами природы и искусства. Хотя однажды он и не выстрелил в лисицу, потому что та была «уж очень хороша», и растрогался, слушая «Аппассионату» Бетховена, заявив, правда, что своей красотой эта музыка способна отвлечь от борьбы, а на швейцарской вершине, когда все замерли в восхищенном молчании, прервал его восклицанием: «Сволочи!», и когда кто-то из товарищей робко спросил: «Кто сволочи, Владимир Ильич?», откликнулся: «Меньшевики, кто же еще».
Еще со времен революции 1905 года в России Роза Люксембург заподозрила ленинскую фракцию в том, что издевательски окрестила «казарменным» мышлением. Вскоре после революции 1917 года она написала серию писем, в которых назвала положение в России «отвратительным», а большевиков заслуживающими «жуткой головомойки» за репрессии против таких оппозиционных партий, как социалисты-революционеры, и одностороннее решение о разгоне Учредительного собрания. То же полицейское мышление (поиск непрестанных иностранных «заговоров») она осуждает как основу советской внешней политики. В качестве его конкретного олицетворения она указывает на некоего «Иосифа», и новым шоком для нее становится открытие, что это «партийная кличка» ее польского товарища Феликса Дзержинского, основателя ЧК, впоследствии также почитавшегося отцом КГБ. Именно в это время Роза Люксембург пишет бессмертные слова в защиту свободы слова, смело заявляя, что само это понятие бессмысленно, если не подразумевает свободу «для тех, кто мыслит иначе».