«Как в „Улиссе“ Джойсу потребовалась „Одиссея“ для придания структуры своему Материалу — материалу, который, едва начав изливаться из скалы запечатанной индивидуальности Джойса, от удара Ааронова жезла свободных ассоциаций грозил подняться и затопить художника, словно наводнение, произведенное метлой, оживленной незадачливым учеником чародея; точно так же перед лицом еще более грандиозной опасности Джойс ввел историческую теорию философа восемнадцатого века Джамбаттиста Вико, чтобы та помогла ему организовать Поминки по Финнегану».
Сначала возникает мысль о том, что Уилсон заразился великолепной многоречивостью разбираемого автора, затем всплывает старое предписание журнала «Нью-Йоркер» («Останови эту метафору!») и лишь потом подозрение, что он, возможно, делал это намеренно. И обращаешь внимание на упоминание Вико, чьи труды послужили своеобразным отправным пунктом великого уилсоновского исследования телеологии и мессианства «К Финляндскому вокзалу».
В следующей статье «Путеводитель по Поминкам по Финнегану», опубликованной в августе 1944 года, Уилсон снова пытается увлечь читателей грандиозным начинанием постижения Джойса. На сей раз его энтузиазм зажгла новая книга «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“» Джозефа Кэмпбелла и Генри Мортона Робинсона. Посоветовав нам в качестве наилучшего подхода начинать с Вергилия, Данте и Милтона, он добавил, что оптимальным планом действий стало бы приобретение самого произведения плюс «ключа Кэмпбелла — Робинсона» и:
«…готовность к изучению в течение многих лет… Джойс работал над романом семнадцать лет, что эквивалентно приблизительно семнадцати книгам обычного талантливого писателя».
Основательно озадачив свою аудиторию этим пугающим и вместе с тем привлекательным методом (я тоже от всей души рекомендую тем, кто никак не решается подступиться к Джойсу, последовать совету Уилсона), он заявил, что соавторы путеводителя заслуживают «благодарности от Республики Изящной Словесности».
А теперь скажите мне, когда вы в последний раз видели это выражение в печати? Или же требовательного рецензента, который пытался бы повысить, а не понизить уровень вашего чтения? Трудно вообразить, как мистер Уилсон (почти всегда называвший авторов «мистер», «миссис» или «мисс») каждое лето давал бы рекомендации для «пляжной сумки», не говоря уже о его реакции на куда более отталкивающее представление о том, что люди непременно склонны больше покупать и читать книги на Рождество. Его знаменитая печатная открытка, которую он посылал просителям всех родов, демонстрирует его глубокое равнодушие к мелким соблазнам литературной известности:
«Мистер Эдмунд Уилсон сожалеет о том, что для него невозможно: чтение рукописей, написание на заказ статей или книг, предисловий или введений, заявлений в рекламных целях, выполнение любых редакторских работ, участие в жюри литературных конкурсов, ответы интервьюерам, участие в писательских конференциях, ответы на вопросники, помощь или участие в симпозиумах или „экспертных группах“ любого рода, продвижение рукописей в продажу, жертвование экземпляров собственных книг библиотекам, автографы незнакомым людям, использование его имени на фирменных бланках, предоставление личной информации о себе или суждений о литературных или других предметах».
Однако, чтобы не создалось впечатление надменности, характерной для Генри Джеймса, следует сказать о решении Уилсона работать с популярной беллетристикой. Его презрение к инертной и позорной привычке «чтения» детективных романов — в особенности гнетущего китча производства Дороти Ли Сэйерс — компенсируется восхищением сэром Артуром Конан Дойлом и готовностью откликаться на письма множества несогласных с ним читателей.
Каждому, кто хоть раз пытался осилить, к примеру, «Код да Винчи» или серию «Оставленные», известно, что писанину, рассчитанную на массовую аудиторию, в действительности читать труднее, чем Борхеса или Кундеру. Однако, возможно, некий популизм мешает критикам об этом говорить. Я приведу прекрасное замечание Якобо Тимермана о просмотре ежедневной газеты кубинских коммунистов «Гранма» («деградация чтения как такового») и могу побиться об заклад, что «Оставленные» пылятся недочитанными рядом с редко отрываемой семейной библией. И уверенность мне придает восхитительная задиристость статьи «Кого волнует, кто убил Роджера Экройда?» Уилсона. Разбирая один из рассказов Марджери Аллингем, он открыто заявил: «И сам рассказ, и его стиль настолько деревянные и мертвые, что я не мог сосредоточиться на странице». Он бросил вызов тем корреспондентам, кто пожелает с ним не согласиться, и многие стыдливо признали, что тоже считают эту писанину скверной почти до невыносимости, но продолжают цепляться за нее как за дурную привычку, достойную сожаления. Щедрый, как (почти) всегда, Уилсон нанес воистину сокрушительный удар по ныне забытому критику Бернарду Девото («Прежде я не вполне понимал, хотя и отмечал про себя небрежность его писаний, до какой степени он был нечувствителен к стилю») и действительно показал, что способен отличить золото от отбросов, когда, хваля Рэймонда Чандлера, закончил статью так: