Манящие слова Астариона, как голос сирен, что в морях топили корабли. И Серена нежно плывет им навстречу, позволяя себе утонуть во лжи, но на последнем слове просыпается, вдыхая отрезвляющий глоток воздуха. Выныривая из пучины складной и баюкающей лжи, Серена хмурится, ощущая нарастающий гнев. Почти поверила ему… Почти. Не желая слушать дальше, Серена перебивает вампира.
— Свобода? — громкий насмешливый хохот. — Как ты смеешь говорить о свободе? Я стану отродьем, навсегда привязанным к создателю. Как ты когда-то к Касадору. Этого ты мне желаешь? Так ты хочешь меня отблагодарить за помощь? Лишить свободы воли, навечно оставив при себе как декоративную зверюшку? — в голосе сквозит отвращение.
— Не будь глупой, ты станешь любимым отрод… — холодный всплеск вина и оглушающий грохот упавшего стола вынуждает Астариона замолчать и зажмурить глаза. Облила его. Вином. Замолкнув на полуслове, Астарион открывает глаза, чтобы посмотреть на взбешенную девицу, которая позволила себе невиданную дерзость. Его гнев, нежно убаюканный мыслью о сегодняшнем победоносном торжестве, вновь просыпается, и глаза наливаются яростью. За годы нового облика вампир научился владеть собственными гротескными эмоциями, беря над ними контроль. Но сегодня ему было особенно сложно сдерживать себя. Гнев высшего вампира похож на льва, что мирно дремлет, тихо порыкивая, но стоит зверя подергать за усы, и тот просыпается, демонстрируя свою смертоносную угрозу.
Серена стояла в шаге от вампира, держа в руках кубок, грудь быстро поднималась и опускалась. Проснувшаяся ярость, подпитанная оскорблением и обидой, была другой, не похожей на ярость Астариона: ядовитая, уступающая реву льва, но удушающая и острая, как клыки крошечной, но смертоносной змеи. Таверна замерла: люди замолчали, певичка перестала перебирать струны лютни и все, абсолютно все смотрели на двух неукротимых хищников, что вот-вот сцепятся в неравной битве.
— Почему все замерли?! Дана, продолжай играть, — прорычал Астарион, приказывая декорациям встать по местам, а актерам продолжить играть свои роли. Он режиссер этой театральной постановки, разыгранной ради Серены.
Обстановка в таверне быстро оживилась, тихие голоса постепенно нарастали, а Дана, так звали барда, снова начала петь, пространство расцвело, словно с него только сняли проклятье.
Резко соскочив с места, Астарион схватил Серену под локоть и потащил в нужном для него направлении, игнорируя активное сопротивление. Эльфийка, очнувшаяся от вязкости опиума, совсем не собиралась оставаться в тисках. Ей нужно потеряться в толпе, исчезнуть. Вспыхнув яростью, Серена задергала руками и ловко начала крутиться, пытаясь оттолкнуть от себя вампира, что цепко держит ее за локоток.
От быстрой и давящей хватки за горло перехватывает дыхание, от удара о высохшее дерево затылок отдает тупой болью. Вампир зажал свою жертву между стеной и своим телом, с силой сжимая сонную артерию, серьезно предупреждая — он не потерпит сопротивления и в любой момент вырубит эльфийку, если пожелает.
— Прекрати эту драму, Серена, — острого эльфийского ушка касается грубое рычание вампира. Практически обездвиженная, Серена рывком вытаскивает кинжал из-за пояса и прижимает острие к шее вампира. Этим оружием его не убить, даже не напугать, но этот жест — предупреждение. Так эльфийка заявила, что не сдастся и будет сопротивляться изо всех сил, что у нее есть.
— Отпусти меня, Астарион, или клянусь, я прирежу каждого, кто находится в этой ебаной таверне. Мои клинки пройдутся по горлу каждого пришедшего и я тебе обещаю, меня не остановить. Отпусти, или я сожгу здесь все до тла, но перед этим умоюсь кровью твоих сторонников, поубавив желание у других сотрудничать с тобой, — Астарион с безумной улыбкой вкушает ярость Серены, упиваясь её жестокими мыслями и той личностью, которую создал, вынудив эльфийку жить в вечном скитании и убийстве ради выживания. Разве они не подходили друг другу в своем пугающем желании быть устрашающими?
— Я впечатлен твоей кровожадностью, любимая, — Астарион зловеще посмеивается. — И это меня ты называешь лицемером, вкусившим безнаказанность за жестокость? Ты так же готова пойти на всё ради собственного благополучия и спасения. Твои ручки так же перепачканы в крови, как и у меня. И посмотри, ты жаждешь ещё, я чувствую твою безумную манию к убийствам, ты этим наслаждаешься, — Астарион жадно облизнулся. — Признайся, Серена, тебя возбуждает моя одержимость. Благодаря мне ты можешь оправдывать свои злодеяния, перекладывая ответственность на других. Ты ведь не просто так убиваешь, а спасаешь свою шкуру, поэтому позволяешь кровавому следу волочиться за собой. Моя маленькая малышка, ты не представляешь, как я скучал по тебе, — последние слова звучат угрожающе, но каждое из них пропитано манящим восхищением. Это очаровывало и пугало одновременно. Но что страшнее — Астарион прав. Во всем прав. Серена получает удовольствие от бегства. От маленьких поражений, где она позволяет себе подчиняться вампиру, опасно балансируя между обращением и крохотным шансом на побег. Прямо как сейчас.