— Через две недели, — Ласт отвела глаза.
Сердце Зольфа подскочило к горлу и теперь билось где-то там.
— Особая подготовка?
— Нет, — она покачала головой и отвела глаза. — Кроме того, что сказали, что нужно уничтожить как можно больше узников. А у тебя есть какие-то мысли?
— Нет, просто руки чешутся, — ухмыльнулся Зольф.
— Не надо, — Ласт посерьёзнела и, сев к нему на колени, взяла за запястья. — Ты же умеешь терпеть. Иначе получится, что всё зря, если рисунок опять потеряет чёткость.
Он не ответил, лишь уткнулся в её шею, щекоча нежную кожу тёплым дыханием и прикрыл глаза.
— Если совсем невмоготу, — она стянула жгут с его волос, зарывшись в них тонкими пальцами, — можешь слегка похлопать в ладоши…
Зольф в голос рассмеялся, запрокинув голову, и только крепче обнял её тонкую талию.
— Что такое? — Ласт обеспокоенно отстранилась. — Что я такого сказала?
— Аместрийцы бы уже бросились врассыпную, реши я, как ты выразилась, слегка похлопать в ладоши, — продолжая смеяться, проговорил Зольф и смахнул с глаз выступившие на них слёзы. — Но, — он резко стал серьёзен, — здесь это — сущая ерунда.
— Ненадолго, — Ласт наклонила голову, пытаясь по лицу прочитать его эмоции.
— Что она возьмёт взамен? — он хотел подумать это, но отчего-то произнес вслух.
— Что бы ни взяла… — она обвила его шею руками. — Существует, например, автоброня.
— Куда мы вернёмся? — Зольф задумчиво перебирал её волосы. — Захочет ли Аместрис нашего возвращения?
Вместо ответа Ласт припала к его губам жадным поцелуем, который он и не думал разрывать — напротив. Оба думали об одном и том же: до вожделенной неизвестности оставалось две недели. И оба рассчитывали провести их, как последние.
*
Обстановка в Аушвице накалялась больше и больше. Ходили слухи, что армии союзников и СССР со дня на день войдут в город, всё больше высокопоставленных лиц были перераспределены в другие места, хотя и поговаривали, что крысы попросту покидают тонущий корабль. Узников теперь казнили сотнями, крематории перестали справляться, поэтому некоторых закапывали живьём, жгли в ямах. В воздухе стоял кошмарный смрад, ночами земля стонала и шевелилась. Попытки побегов участились, однако практически все они были неудачными — если, конечно, не рассматривать смерть беглецов как желаемый ими исход.
В один из таких дней на пороге административного барака женского лагеря появился штурмбаннфюрер СС Зольф Кимблер. В штатском.
— Доброго дня, фрау Лангефельд! — он дружелюбно поздоровался, снимая шляпу.
— Доброго, господин штурмбаннфюрер, — отозвалась надзирательница, изучая взглядом внимательных глаз нежданного визитёра. — Если вам нужен кто-то из узниц — проходите.
— А как же бумаги? — Зольф прищурился — он знал, что с некоторых пор Йоханна добилась того, что без специального разрешения и сопровождения в лице кого-то из младших надзирательниц вход в женский лагерь представителям мужского пола — даже личному составу СС — был заказан.
— Бросьте, — он махнула рукой. — Херр Кимблер, я знаю ваше отношение к правилам…
— Благодарю за оказанное доверие, — Кимбли неприятно ухмыльнулся, — но не стоит из-за него нарушать собственные приказы. Впрочем, мне и не нужно туда, я пришёл к вам. Позволите? — он вопросительно кивнул на стул.
Йоханна поджала губы — ей не слишком хотелось разговаривать с бывшим начальником. До тех пор, пока его деятельность никак не касалась ни её самой, ни её подопечных, она относилась к Кимблеру достаточно тепло. Однако ей было прекрасно известно, что он мог быть отвратительно жестоким, когда дело касалось его военных разработок.
— Разумеется, — она вежливо кивнула. — Хотите кофе? Или, может, чаю?
— У вас есть достойный кофе или чай? — с искренним интересом спросил Кимбли.
— Увы, — она развела руками. — Суррогат, как и везде.
— Тогда воды налейте, будьте любезны, — выдохнул он. — Надоели эти помои, право слово! То, что они называют словом кофе, годится только на то, чтобы быть вылитым в нужник.
Запотевший стакан гулко стукнулся о стол. Йоханна села за стол, напротив своего посетителя, который явно изучал её внимательным взглядом прищуренных холодных глаз.
— Вы говорили, что пришли ко мне, — начала она. — Не хочу показаться невежливой, но…
Кимбли откинулся на спинку стула, чему-то улыбаясь и постукивая по краю стакана пальцем.
— О, это сугубо личное.
От его тона Йоханне отчего-то стало не по себе. Она гадала, что же могло понадобиться от неё бывшему начальнику? Знал ли он о цыганке, которую лечила его жена? В курсе ли о том, что она, Лангефельд, тоже втянута в это дело?
— Видите ли, — начал он, — я не хотел бы поддаваться всем этим упадническим настроениям, но надо быть или слепцом, или глупцом, чтобы не видеть очевидного, — он воззрился на неё в упор.
Сердце Йоханны ускорило бег. Если он сейчас провоцирует? Всем было известно, как относились к тем, кто растерял боевой дух.
— Мою жену чрезвычайно беспокоит вопрос, — он повертел в руках стакан, — куда девать пса, если вдруг мы… — он снова поднял на неё ничего не выражающий взгляд. — Умрём. Она за него беспокоится…
— Да, понимаю, я согласна, — Лангефельд кивнула, сглатывая ком в горле: неужели этот человек и правда пришёл к ней потому, что его жена беспокоится о собаке? Первое напряжение схлынуло, Йоханна почувствовала, что краснеет, и как-то неуклюже засмеялась. — Конечно, её беспокоит собака, я понимаю… Тем более, детей у вас нет…
Она осеклась, встретив его тяжелый взгляд. Ей показалось, что на радостях она совершенно потеряла контроль над собой и сказала лишнего.
— Я буду весьма признателен, если вы обсудите детали относительно Мустанга — это кличка собаки, чтобы вы знали — с моей женой, — он отпил воды и со стуком поставил стакан на стол. — Но упаси вас бог или чёрт, вам виднее, сказать ей хоть полслова о детях.
Йоханна смотрела ему вслед, теребя подол форменной юбки. Никогда раньше этот человек не вызывал у неё столь противоречивых эмоций. Конечно, она собиралась поговорить с Леонор о псе с лошадиной кличкой — она никогда не имела ничего против животных. Хотя при мысли о смерти четы Кимблер ей становилось не по себе.
Ещё одна деталь не давала покоя фрау Лангефельд. Она привыкла к тому, что у бывшего начальника, сколько она его помнила, были странные татуировки на ладонях. Но отчего-то сейчас они выглядели совсем свежими, даже не зажившими до конца, словно он зачем-то только-только обновил рисунок.
*
Личный состав рангом повыше бежал из Аушвица под предлогами разной степени благовидности. Вывозили всё, до чего дотягивались руки, в особенности золото и прочие драгоценности. Вывозили в основном в мебели: в дне кроватей, в секретных полках комодов…
У четы Кимблер и хауптштурмфюрера Эриха Зайдлица оказалась весьма кстати подвернувшаяся увольнительная со второго декабря на десять дней. С учётом назначенного дня, никто из них не собирался возвращаться в Аушвиц. Но, помимо прочего, им надо было мало того, что вывезти Глаттони, так Энви ещё и упёрся, что цыганку тоже стоит всенепременно прихватить. Никто особенно не удивился ни тому факту, что Кимблеры заказали два добротных деревянных комода, ни тому, что хауптштурмфюрер Зайдлиц отправился на эшелоне в подразделение IG Farben, чтобы забрать оттуда всех тех, кто подлежал немедленной ликвидации.
— Энви, — ныл Глаттони всё то время, пока гомункул и ещё целый отряд эсэсовцев пинками препровождали смертников в эшелон. — А где моя Ласт? Куда вы меня везёте? Почему Ласт не приехала?
— Заткнись, — зло прошипел Энви, отвешивая звонкую, но очень лёгкую оплеуху братцу. — Что ты несёшь?
— И как такого кретина вообще сразу не удушили? — удивлённо пожав плечами и махнув рукой в сторону толстяка, проговорил совсем молодой военный. — Что бормочет, не разберёшь…
— Чёрт знает, — отозвался Энви, не сводя внимательного взгляда с братца.