Ласт скосила глаза на прижавшего её к себе во сне Зольфа, и на секунду ей подумалось, что не может этот кошмар быть правдой. Что вот же он — он обнимает её всё так же нежно, осторожно, бережно, так, как не может обнимать тот, кто лишён всякой чувствительности. Зольф во сне немного расслабился и чему-то даже улыбался. Ласт выудила из декольте камень, полюбовалась его мягким блеском и, спрятав обратно, вспомнила про околачивающихся по деревеньке братцев и сочла, что им придётся или ждать её — точнее, уже их — до утра, или приходить в этот дом самим, потому что уж спящего Зольфа в таком состоянии она никак не бросит.
Всё же, несмотря на всю его философию, по мнению Ласт, он был человеком — временами, слишком человеком. Ну как ещё назвать ситуацию, в которой он, даже не рассказав о проблеме, попросту решил за всех всё, ни капли не поинтересовавшись больше ничьим мнением?
*
— Кушать хочу, — жалобно протянул Глоттани.
— Ой, захлопнись, — проворчал Энви, расковыривая ногтем пыльную, но прекрасно сохранившуюся каменную столешницу.
Запрокинув голову, он разглядывал тяжёлую свечную люстру. Энви видел подобные дома у аместрийской знати и у партийных бонз на Земле. Но это помещение было ему куда как больше по душе — словно тронутое беспощадным временем свидетельство заката, умирания творения рук человеческих. Особенно восхищала его коническая башня, из вершины которой тянулись ржавые цепи-змеи, удерживавшие литой круг с подсвечниками и даже оплывшими в их гнёздах огарками свечей. Монструозная люстра держалась на честном слове и паре ещё крепких балок; сквозь дыры в обшивке заглядывала щербатая луна, заливавшая призрачным светом то, что более всего походило на бар — на стойке и под ней даже были пустые бутылки. На камне столешницы стоял патефон, покрытый пылью, паутиной, отсыревший под беспощадными ливнями, от которых не спасала прохудившаяся крыша.
— А тут есть нечего? — не унимался толстяк.
Энви шумно выдохнул — наконец-то он сам был избавлен от тягот существования в теле, столь приближенном к человеческому. Конечно, всё ещё было неясно, что с ними будет: останутся ли они в Аместрисе и будут реабилитированы стараниями фасолинки, которая, впрочем, уже давно не фасолинка; или же будут вынужденны покинуть эту страну и искать прибежища мятежным натурам в той же Крете или Аэруго. Но, по большому счёту, это не слишком его беспокоило: он уже привык, что где бы ни оказался, его всё равно снедало непреходящее ощущение, что лучше всего где-то рядом, будь то у соседей или за границей, но никак не в том месте, где находился он, Энви.
— Нечего, — отмахнулся он. — Так что терпи, пока Ласт не вернётся. Может, она и приведёт кого на пожрать.
Толстяк шумно всхлипнул и зачастил:
— Она приведёт Кимбли, а Кимбли кушать нельзя, а я кушать хочу! Я не буду кушать Кимбли! Он спас мою Ласт! Энви, где Ласт? Почему моя Ласт так долго?
— Не вернётся она до утра, — процедил Энви со смесью обречённости и злости.
Он порядком изучил сестрицу и не без мстительного удовольствия отметил, что за время пребывания на Земле она несколько… очеловечилась?
*
Ласт, едва заслышав жалобные скрипы винтовой лестницы, приготовилась молниеносно атаковать: в отличие от того же Глаттони она не могла по запаху определить, кто решил на рассвете нанести им визит. Завидев знакомые очертания братьев, она с облегчением выдохнула — похоже, на их след ещё не напали.
— Он, я посмотрю, уже утомился? — ехидно поинтересовался Энви.
— Тихо ты, — злобно прошипела Ласт в ответ. — Разбудишь.
— Заботишься, — в голосе явно звучали нотки зависти. — А нас бросила в той полуразрушенной громадине, Глаттони чуть от голода не помер!
— Потерпи немного, — она ласково обратилась к толстяку, из огромной пасти которого свисала прозрачная нитка слюны. — Скоро мы направимся обратно, будет тебе еда.
— Угу, — радостно закивал Глаттони, энергично кивая уродливой головой.
— Он-то в порядке?.. — с напускным равнодушием поинтересовался Энви. — Выглядит хреново, как в тюрьме перед банным днём…
Ласт тяжело вздохнула и воззрилась в окно, собираясь с мыслями. Она прекрасно понимала, что братья предпочли бы прямо сейчас раствориться и не попадаться на глаза столичным военным ближайшие лет эдак пять. Но она не могла себе позволить подобного.
— Нет, — она посмотрела в глаза Энви. — Не в порядке. И нам срочно нужно в Централ.
Глаза-бусины Глаттони сделались испуганными, он даже выронил изо рта собственный палец. Энви поджал губы.
— Вы не обязаны идти с нами.
— Ну уж нет! — взорвался гомункул, встопорщив волосы так, что стал похож на ощерившегося дикобраза. — Ты даже его не бросаешь! И думаешь, что мы — оставим тебя?! Сестра, называется!
Кимбли проснулся и растерянно оглядел присутствующих.
— О, смотри-ка, глаза открыла, красавица спящая! — осклабился Энви. — Ты бы на себя в зеркало посмотрел, засранец небритый!
Зольф неловко потёр подбородок и скривился, понимая, что по-прежнему не ощущает ничего, однако Энви истолковал жест по-своему.
— Что, самому противно?
— Энви! — Ласт гневно сверкнула глазами. — Рот закрой!
— Ну я же правду говорю!
— На себя посмотри, фройляйн Зайдлиц, — огрызнулся Зольф. — Вырядился, как падшая женщина.
Ласт с теплотой посмотрела на спорщиков. Казалось, это вернулся прежний Зольф, но что-то в его глазах погасло, и она надеялась, что не безвозвратно. Дотронувшись до камня, хранящегося под облегающим платьем, она вздохнула.
— Хватит вам. Пора собираться. Лучше мы явимся сами, чем нас обнаружат и приведут их ищейки.
========== Глава 30: Quisque suos patimur manes/Каждый из нас несет свою кару ==========
Oh, yes, you got a fine sister,
She warmed my blood from cold,
Brought my blood to boiling hot
To keep you from the Gallows Pole,
Your brother brought me silver,
Your sister warmed my soul,
But now I laugh and pull so hard
And see you swinging on the Gallows Pole!
Led Zeppelin “Gallows Pole”.
— То есть как — сбежал?! — Эдвард подорвался навстречу Алексу Армстронгу, как ошпаренный.
— Эдвард Элрик, это ещё не все новости, — казалось, майор Армстронг, а точнее, уже подполковник, был чем-то сильно озадачен. — По свидетельствам охраны, двоих гомункулов, женщину и толстяка, под конвоем увела лейтенант Росс.
— Лейтенант Росс?.. — братья переглянулись.
— Только я не отдавал такого приказания, — покачал головой Армстронг.
— А Энви на месте? — подозрительно прищурился Ал.
— Никак нет, — вздохнул подполковник.
Эдвард стиснул зубы и застонал. Чем они думали? Пока он здесь из последних сил пытался оправдать совершенно очевидных государственных преступников, они не просто осложнили его и без того непростую задачу — они себе смертный приговор своими же руками подписали!
— Вы общались с ними, — Армстронг изучал пронзительными голубыми глазами обоих, — куда они могли направиться?
— Понятия не имею, — пробормотал Эд, мрачно глядя на сцепленные в замок руки.
— Родственники? Знакомые? — продолжал допытываться Армстронг.
— Нет, — покачал головой Альфонс. — Они в этом отношении никогда не были многословными.
— Ладно, — вздохнул Армстронг, выпрямляясь во весь немалый рост и разом словно заполняя собой весь номер. — Будем искать. Но они, судя по последним данным, как сквозь землю провалились.
Армстронг постоял немного, потом неожиданно достал белоснежный платок с вышитым вензелем А.Л.А., промокнул им влажные блестящие глаза и бросился обнимать братьев.
— Альфонс Элрик! Я так счастлив, что тебе удалось вернуть тело! Эдвард Элрик! Ты вернулся! Я уже боялся, что никогда больше не увижу вас!
Братья пытались переглянуться в тесных объятиях подполковника, но даже пошевелиться удавалось с трудом: выдающаяся конституция Армстронга — без сомнения, наследственная — не давала шансов не то что вырваться из железной хватки, но и хотя бы как-то проявить собственную волю. Оставалось лишь смиренно ждать, когда охочий до объятий подполковник наконец-то насытится тактильным контактом. Когда же Армстронг разжал могучие руки, оба брата чувствовали себя изрядно помятыми и дезориентированными, но при этом невероятно счастливыми: каждая новая встреча, каждый разговор убеждали их в том, что они — наконец-то, после столь долгих лет на чужбине! — дома.