— Ну, что стоишь на пороге? — Старушка засуетилась и, кряхтя, отошла в сторону. — Входи, погрейся.
Новая волна недоумения окатила Армина. Он только что получил приглашение, но почему? Почему эта женщина так неосторожно себя повела? Он взглянул ей в глаза. Они смотрели на него с ожиданием, и в них искрилась доброта.
Ни слова не говоря, Армин переступил порог. Он оказался в маленькой комнатке с низким потолком и покосившимися стенами. Других комнат в доме не было. У дальней стены стояла кровать, на которой лежала женщина лет тридцати пяти, и время от времени стонала. Похоже, ее лихорадило. Около нее, на краю кровати сидел белокурый мальчик лет десяти и гладил ее волосы. Скорее всего, сын. За небольшим скрипучим столом, на табуретке сидел еще один мальчик, которому на вид было не больше пяти лет, и вертел в руках деревянный кубик.
— Проходи, не стесняйся, — суетливо говорила старушка, закрывая дверь. — Дом у нас маленький, но места хватит.
В углу у дальней стены нашлась и полуразвалившаяся печь. Кому-то она служила постелью. Наверное, странной бабушке.
Армин достиг цели. Так чего же он медлит? Почему не нападет на этих людей? Почему не сделает то, что делал столько раз? Вместо того, чтобы, наконец, утолить жажду и покинуть жалкий домишко, он стоял посреди комнаты и разглядывал скудный интерьер.
Армин всю жизнь не любил людей. Более того — он их ненавидел. Дьявол изначально внушил ему, что люди — худшее, что было создано Богом, и их необходимо уничтожить. От них, якобы, нет никакой пользы, их существование совершенно бессмысленно. Миллион лет Армин прожил с этим убеждением и ни на секунду не усомнился в нем... до текущего вечера. Теперь он застыл посреди комнаты, в которой находилось четыре человека, и не смел напасть ни на одного из них. Эти люди странные, не такие, как все, особенно неосторожная старушка. Армин подошел к железной кровати, на которой лежала больная женщина, и задумчиво посмотрел на нее. Она только что уснула.
— Это Леночка, моя дочка, — грустно сказала подошедшая к кровати старушка. — Недавно простудилась и слегла. Денег на лекарства нет, да и лошадь недавно пропала, не можем теперь мы в город съездить. Я леплю горшки, дети продают их, этим и живем. Но без лошади им до города не добраться. Как кончится метель, пойдут-таки пешком... А что делать? Лекарства закончились, вот у дочери болезнь и обострилась. Эх, помрет, наверное... — Она всхлипнула. — С кем же мне детишек-то оставить? Ведь, кроме меня да Лены у них никого нет. Папка их от этого же умер: простудился, и все, конец... — Она достала платок и вытерла слезы.
Армин промолчал, но в душе у него что-то всколыхнулось. Внезапно демон почувствовал жалость к этим людям.
— Ну, пойдем, я тебя накормлю.
Старушка засунула носовой платок в карман телогрейки и, сделав Армину соответствующий жест рукой, похромала к столу. Около печи, на двух табуретках, поставленных рядом, стояло несколько предметов деревянной и глиняной посуды. Бабушка взяла большую деревянную чашку и поставила на стол. Рядом положила тоже большую деревянную ложку.
— Садись за стол, — пригласила она Армина.
Он молча повиновался. Старушка пододвинула к нему чашку.
— А вы? — невольно удивился он.
— Мы не голодны, — с невинной улыбкой сказала она. — Поужинали незадолго до твоего прихода.
«Мы голодны, но в доме гость. Не по-божески обделить его едой», — прочитал Армин у нее в голове.
Армин посмотрел в чашку. До половины она была заполнена водой, в которой плавали размоченные куски несвежего хлеба. Выглядело неаппетитно, но демон заметил, какими глазами смотрят на еду мальчишки. Им очень хотелось есть, но они не смели — в доме гость, и ему надо оказать почесть. Даже пятилетний малыш это понимал. В душе Армина появилось новое, ранее незнакомое ему чувство: уважение к людям. Он поразился тому, что эта бедная семья с умирающим человеком согласна долгое время просидеть в голоде, предложив всю скудную еду гостю. Они отдали ему последнее, что имели, зная, что самим придется голодать.
— Я не буду... — тихо сказал Армин, отодвигая от себя чашку. — Пусть дети поедят.
— Но... — старушка этого не ждала, — как же ты? С улицы-то, озябший, голодный.
— Я уже согрелся, и совсем не голоден, — он улыбнулся, подавив разыгравшуюся жажду и голод, сосущий под ложечкой. — Детям и больной женщине еда нужнее.