— Ответь только честно, — сказал я, чуть тише, но без улыбки. — Ты боишься меня?
Она сглотнула, дрогнула, будто на секунду потеряла опору.
— Н...н...нет, — заикнулась, и я почти услышал, как сердце у неё сорвалось на ускоренный темп.
Боялась.
Это было видно невооружённым глазом — глаза всё время бегали, взгляд цеплялся за деревья, за стены, за проходящих мимо студентов, за всё, кроме меня.
Неловко ей было. Слишком открытое место, слишком много глаз, а я, конечно, — не подарок. Слишком прямой, слишком настойчивый, слишком не тот, с кем она привыкла иметь дело.
Мда уж, подумал я, глядя на неё, — никакой самооценки у этой стрелки.
Зажатая, аккуратная, вроде бы гордая, но при этом словно извиняется за то, что занимает место в этом мире.
Слишком чистая для таких, как я. Слишком невинная.
Я медленно провёл рукой по волосам и сказал с усмешкой:
— Врёшь, рыжая. Не боись, я не кусаюсь. Просто попьём чай, даже пирожное тебе закажу. Так уж и быть, свожу тебя на батуты.
Она нахмурилась, аккуратные брови сдвинулись домиком, и я сразу понял — не любит она батуты. Слишком лёгкое, детское развлечение для такой, как она. Она из тех, кто вечно всё продумывает, контролирует, боится выглядеть глупо.
Я усмехнулся чуть шире.
— Ладно. Боулинг? — спросил я, глядя прямо на неё.
Молчание.
Она отвела взгляд, будто я предложил что-то неприличное.
— Аэрохоккей?
Ноль реакции.
Как будто слова отскакивали от её тишины, не оставляя следа.
— Бильярд?
И вот — сигнал.
Маленький, но заметный.
Глаза её вдруг зажглись, чуть-чуть, как будто под кожей что-то ожило, а уголки губ предательски дрогнули.
Попал.
Она любит бильярд.
Интересно.
Я даже не ожидал.
В ней не было ничего от игрока — ни дерзости, ни уверенности, ни той ленивой пластики, которая идёт людям, привыкшим к столу и шарам. Но в глазах — вспышка. Настоящая.
— Бильярд, — повторил я, будто пробуя это слово на вкус. — Вот оно. Неожиданно, рыжая. В тебе, похоже, всё не так просто, как кажется.
Она опустила взгляд, будто пожалела, что выдала себя.
Я видел, как она кусает губу, как пальцы нервно сжимают ремешок сумки.
И всё же не отступила, не убежала, просто стояла, молчала, и в этом молчании было что-то странное — как вызов, который не нужно произносить вслух.
Я шагнул ближе, едва уловимо, чтобы проверить, выдержит ли.
— Ну что, идём? — спросил я, без нажима, но с тем самым хищным оттенком в голосе, который всегда выдает, когда я чувствую победу.
Она посмотрела на меня.
— На один час, — тихо сказала она. — Только чтобы обсудить проект.
— Конечно, — кивнул я. — Чисто проект. Без батута и пирожных.
Я шёл к стоянке медленно, лениво, будто без цели, хотя знал — она идёт за мной.
Солнце било прямо в глаза, жгло отражением от капотов, от стекла, от асфальта, и мир на секунду казался расплавленным, вязким, как липкий мед, в котором всё движется слишком медленно.
Она шла сзади, не издавая ни звука. Тихая, лёгкая, будто и шагов не слышно.
Плелась хвостиком.
И почему-то мне это нравилось.
Не потому что я чувствовал себя важным — просто странно приятно осознавать, что она идёт за мной, не убежала, не спряталась, не растворилась в толпе.
Я достал ключи, нажал на кнопку, и мой чёрный зверь отозвался коротким рыком двигателя.
“Мустанг”. Пятилитровый, живой, с характером. Машина, которая не терпит неуверенности — если жмёшь, то до конца.
Она остановилась, глядя на него так, будто впервые видела не просто машину, а живое существо.
— Восхитительно, — выдохнула она, почти шёпотом, и я услышал в этом не показное восхищение, а настоящую эмоцию. — Это же Ford Mustang двадцать второго года, двигатель 5.0, бензин. Она стоит...
— Дорого, я знаю, — усмехнулся я, не давая ей закончить. — А ты, я смотрю, разбираешься в машинах?
Она подняла глаза.
Глаза, чуть прищуренные от солнца, внимательные, живые.
И вот в этот момент я поймал себя на том, что впервые за долгое время мне стало интересно, что ответит человек, а не просто — девушка.
Она стояла передо мной, тонкая, упрямая, немного неуверенная, но в этом взгляде не было фальши.
Девушка, которая знает не про цену машины, а про саму машину, — стоит дороже любых алмазов, любых этих блестящих кукол, что крутятся вокруг, надеясь поймать взгляд, ключи, жизнь чужую.
— Не скажу, что прям хорошо разбираюсь, — сказала она, чуть растерянно, но голос стал твёрже. — Но смыслю.
— Ну и что ты можешь сказать о моём звере? — спросил я, облокотившись на капот, лениво, с тем самым видом, будто мне всё равно, хотя на самом деле слушал каждое слово.
Она сделала пару шагов ближе, провела взглядом по кузову, по линиям корпуса, как будто читала текст.