— Ford Mustang GT, двадцать второго года, пятилитровый двигатель Coyote, атмосферник, бензин, задний привод, около четырёхсот пятидесяти лошадиных сил. Разгон до сотни где-то за четыре с половиной секунды, если не ошибаюсь. Но дело даже не в цифрах… — она прищурилась, чуть улыбнувшись. — Посмотри на неё — агрессивная морда, тяжёлая решётка, воздухозаборники на капоте, спойлер, широкая стойка, и эти чёрные диски — не просто стиль, это характер. В ней есть что-то необузданное, первобытное. Такая машина не про скорость, а про власть. Она не для того, чтобы ехать — а чтобы чувствовать, как под тобой ревёт дорога.
Я удивлённо смотрел, как у неё вспыхивают глаза при виде моего зверя, будто в этих фарах отражалась не просто машина, а живая сила, которую она признала, и от этого в груди вдруг стало тепло, хотя признавать это не хотелось. Чёрт, стоило того, чтобы побегать за ней по коридорам этого идиотского университета, слушать её возмущённые вздохи и видеть, как она смущённо поправляет волосы, когда злится. Она знала о машинах слишком много, чтобы это было просто хобби. Нет, она не читала брошюры, не повторяла за блогерами — она чувствовала. Таких не бывает.
— Ладно, рыжуля, садись. Прокатимся, — усмехнулся я, облокотившись о крышу Мустанга.
Она отшатнулась от машины, будто от пламени, будто зверь перед ней сейчас зарычит.
— Может… просто прогуляемся? — тихо, почти жалобно. — Тут пешком тридцать минут.
Я скривил губы.
— Ну уж нет, рыжая.
— Я не сяду в машину.
— Это ещё почему? Я отлично вожу.
— Лихачишь! — выстрелила она, резко, даже громко. — У таких как ты нет тормозов. Ни в жизни людей, ни в жизни техники.
Я выдохнул сквозь зубы, сдерживая желание резко ответить.
— Притормози лошадей, рыжая. Не на экзамене же. Хочешь — сама садись за руль.
— Я?
Её глаза распахнулись, как будто я только что предложил ей прыгнуть с парашютом без парашюта. Маленькие, почти испуганные зрачки, взгляд метнулся от меня к машине и обратно.
— Раз ты не готова довериться мне, садись за руль, — произнёс я спокойно, но с тем самым тоном, от которого люди обычно теряют уверенность.
Она стояла, растерянная, маленькая, сжав руки в замок, и будто бы просила, чтобы я отстал.
— Давай пешком? — голос стал мягким, почти умоляющим, как у ребёнка, который надеется, что взрослый всё же проявит хоть каплю жалости.
Я медленно отошёл от машины и направился к ней.
Она вжала голову в плечи, как будто я сейчас ударю.
Не собирался. Но, наверное, выглядел именно так — слишком прямолинейный, слишком резкий, слишком... опасный.
— Садись за руль, Стрельцова, — сказал я низко, хрипло, сдержанно. — Не сядешь — я сам тебя туда посажу.
Она вздрогнула, опустила глаза.
— Я не могу, — прошептала.
— Причина?
— Она дорогая, мощная… и если что-то случится…
Я закатил глаза и усмехнулся, хотя внутри начинал закипать.
— Тогда садись в машину, я поведу.
Она снова отрицательно покачала головой, будто заученно, будто отказывается не от машины — от меня.
— Давай пешком? — опять тихо, но упрямо.
Я почувствовал, как раздражение накатывает волной.
Эта её мягкость, эта мнимая нежность действовала сильнее, чем открытая грубость. От грубости я привык отбиваться, а вот от этого… ни черта не мог.
— Стрельцова! — выдохнул я, почти рыкнул. — Либо садишься рядом, либо за руль!
Глава 4. И всё равно не отстанет
«Oh simple thing, where have you gone?
I'm getting old and I need something to rely on»
Keane - Somewhere Only We Know.
Лана.
Мы шли вдоль парка — того самого, где в любое время суток можно услышать смех, крики, звон велосипедных звонков и тихий шорох шагов по гравию. Где детвора, сбросив школьные рюкзаки, носится по аллеям, как стайка воробьев, крича, споря, толкаясь и смеясь до хрипоты. Где бабушки чинно прогуливаются с дедушками под руку, чуть покачиваясь в такт своим неспешным шагам, и останавливаются у парапета, чтобы полюбоваться рекой — гладкой, синей, спокойной, словно зеркало, отражающее небо и осеннее солнце. А солнце… в начале сентября оно еще не ослабило хватку, не стало мягким и золотым — наоборот, било прямо в глаза, жарило, как будто старается напоследок показать свою власть над городом, над нами, над временем.
Я чувствовала, как мне жарко даже в моих оверсайз вещах — свободная футболка прилипала к спине, спортивки казались тяжелыми, а рыжие кудри, липли к шее. Пот стекал по вискам, и я ловила себя на мысли, что выгляжу, наверное, просто ужасно. Красное лицо, вспотевшая, взъерошенная — и рядом он. Идёт спокойно, уверенно, с этим своим хмурым, почти раздражённым выражением лица, будто сам факт пешей прогулки против его внутренних законов.