Я пошёл на кухню, где младшая сестра Ланы, эта яркая, но удивительно решительная девочка, возилась с чайником и чашками, словно весь мир сжался до размеров этой маленькой комнаты, а её забота о сестре была единственной, что удерживала ее в привычных рамках. Они были такими разными — одна яркая и веселая, другая — рыжая, тихая и скромная.
Я сел на стул, шумно опираясь на спинку, с той грубостью, с которой привык входить в чужие пространства, и Альбина, не поднимая глаз, поставила рядом со мной чашку чая, пар которой обжигал и ароматом, и своим безмолвным вниманием.
— Спасибо, — сказал я, коротко, грубо, но не без внутреннего тепла, которое я умудрялся прятать за резкими словами.
— Не благодари, — зевнула она, словно весь мир был слишком тяжелым, чтобы воспринимать его с улыбкой, но в этом зевке была честность, которую я сразу оценил.
— Как она сейчас себя чувствует? — спросил я, дерзко и холодно, но внутри — тонкая ниточка тревоги, которую я не позволял проявлять.
— Ну антибиотики она выпила, спит уже четвёртый час, — отчиталась Альбина, ровно, с той стойкостью, что заставляла меня признать, что эти девочки тащат на себе больше, чем могли вынести многие взрослые. — А ты чего приехал?
Я солгал, легко, почти как привычка:
— Я переживал.
На самом деле, я не переживал. Мне было плевать на её температуру, на её слабость, на все эти «болезни» — мне просто нужно было понять, какого чёрта Лана вообще меня избегает. Как мне затащить в постель серую мышь, если она напрочь отказывается от общения, если её глаза бегут от моего взгляда.
— Понятно, — сказала она, тихо, но в её голосе дрожало что-то вроде понимания того, что моя забота не таится в улыбке, а в тихой настойчивости, в той дерзкой, почти грубой форме, с которой я делаю своё.
Я достал из кармана джинс кошелёк, резкий звук кожи и монет, положил купюры на стол — зелёные глаза Альбины вспыхнули, как лампы в пустой комнате, когда кто-то наконец включает свет.
— Забери, — сказала она, с лёгкой твердостью в голосе, но и с тем скромным сопротивлением, которое я привык ломать.
— Ты такая же упрямая, как твоя сестра, — сказал я, резко, но с тёплой ноткой, которой она, возможно, и не почувствовала. — Возьми, там хватит и на лекарства, и на продукты.
— Я не возьму. Лана…
— Рыжая не должна ни о чём знать, — предупредил я, холодно, резко, но с тем внутренним трепетом, который выливался только в эти слова.
— Леш, не лезь к ней. Пожалуйста, — сказала Альбина, голос её дрожал, глаза были чуть влажные, но в этом «пожалуйста» была настоящая забота и страх.
Плевать, игра продолжается.
Глава 6. Ломается не она
«Кто клялся мне в любви — предавали, как могли
Обнимая крепче всех, бросали на угли
В ком я душу не чаял — душу мне прожгли»
Adam - Мама я устал.
Я приехал к Маркусу домой без звонка, без предупреждения, с тем самым чувством, когда кровь кипит под кожей, а мысли гремят, как железо, и единственное, что ты хочешь — это чтобы кто-то оказался под рукой, кто заслуживает удар. Маркус открыл дверь с довольной ухмылкой, в майке, с сигаретой, и мне этого было достаточно — рука сама взлетела, кулак встретился с его носом, и звук хруста был чертовски удовлетворяющим. Он выругался, отшатнулся, кровь пошла, а я лишь тяжело выдохнул, чувствуя, как немного отпускает.
Теперь он сидел напротив меня, на диване, с ваткой, прижатой к носу, и ухмылялся, как обычно, как будто я не только не сломал ему лицо, но и сделал ему одолжение.
— Мне стоит спросить, за что? — скривил он губы, поднимая бровь.
— Не стоит, — ответил я, холодно, без интонации, потому что на объяснения не было ни желания, ни смысла.
— Ну давай, рассказывай, — ухмыльнулся он шире, растягивая слова, — ты в дерьмовом настроении, от тебя так и хлещет агрессия, будто ты кого-то убить хочешь. Что, не получается затащить свою серую мышь в постель?
Я медленно повернул голову, и в моём взгляде, наверное, было всё: и предупреждение, и раздражение, и то самое состояние, когда человек готов к драке просто потому, что иначе не умеет разговаривать.
— Маркус, — процедил я, — не заткнёшься, я тебе ещё что-нибудь помимо носа разобью.
Он усмехнулся, как будто я его не пугал, а наоборот, веселил. Он всегда такой — мерзкий тип, но единственный, кому я хоть немного доверяю.
— Давай рассказывай, что стряслось? — спросил он уже мягче, с тем ленивым интересом, который в нём всегда был, когда он чувствовал запах чужой слабости.