Я провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул.
— Она меня бесит. — Голос сорвался, но я не собирался останавливаться. — Она всячески меня избегает. Уже два дня прошло, у неё этот грёбаный бронхит, и она даже на связь не выходит.
Маркус тихо рассмеялся. Не громко, не издевательски, просто спокойно, как человек, который давно знает, чем всё закончится.
— А что ты мне говорил? — начал он, глядя прямо в глаза, — Что справишься, что трахнешь эту мышь, а сам о ней переживаешь. Не помню, Волк, чтобы ты за кем-то вот так следил.
— Я ни за кем не слежу, и тем более не переживаю, — огрызнулся я, сжимая кулаки.
— Да-да, эти сказки рассказывай кому-то другому, — отмахнулся Маркус. — Я тебя знаю двадцать лет, Волк. Ты так даже за Любкой не бегал.
— Люба и не была целью спора, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы он не видел, как у меня дернулась челюсть.
— Не была, — кивнул он, затягиваясь, — но эта мышь тебя зацепила.
— Не пизди дохуя, — отрезал я, — она не в моём вкусе. В ней нет ничего: ни красоты, ни характера, ни огня. Ничего.
Он посмотрел на меня, чуть прищурившись, как на идиота, который сам себя не слышит.
— Волк, — произнёс он спокойно, — ты никогда не злился из-за того, что баба на тебя внимания не обращает. А тут тебе свербит под кожей, будто она чем-то угрожает твоему привычному порядку. Ты хочешь выиграть пари, но твоя тупая башка уже понимает, что тут не про выигрыш, а про то, что она тебя ломает, хоть и не делает для этого ни хрена.
— Блядь, — выдохнул я, опуская голову и сжимая виски пальцами. — С ней весело, она может спорить, может раздражать, но я просто хочу побыстрее от неё избавиться.
— Никакого принуждения, Волк, — сказал Маркус серьёзно, в первый раз за весь разговор. — Всё должно быть по согласию. Ты не из тех, кто переступает черту.
Я фыркнул, холодно, почти устало:
— Ой, да пошёл ты, — бросил я, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок.
— Я серьезно, Волк. — предупредил Маркус. — У нас был спор и условия.
Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи, било прямо в висок, но мне было плевать. Усталость, накопившаяся за эти дни идиотской игры, давила не меньше, чем ощущение собственного провала.
— Да помню, помню, — мой голос прозвучал глухо, с нотками раздражения, которое я даже не пытался скрыть, — но она, блядь, настолько... неуверенная в себе, прячется от всего мира. Это не милая скромность, Маркус, это, сука, патология. Она словно добровольно замуровала себя в кокон из оверсайзов и этого своего безразличного к окружающему миру выражения лица. Даже моя, всегда безотказная, фаза «хищник выходит на охоту», призванная мгновенно вывести ее на контакт, унизительно провалилась. Она непробиваема.
На губах Маркуса заиграла насмешка, а я скрипнул зубами.
— Она как жирная корова. Блядь, — я отчеканил это слово с отвращением, наклонившись вперед и уронив локти на колени, — я искренне думал, что под этими мешковатыми тряпками, там худоба, может, скелет какой-то, ну, знаешь, из тех, что вечно себя морят, а там, пиздец...
Я поймал насмешливый взгляд Маркуса, и волна холодного, животного раздражения, граничащего с яростью на себя, поднялась в груди. Мне было безразлично до нее, до ее чувств, до ее проблем. Она была лишь условием, разменной монетой в этом идиотском споре, и ее несоответствие моим циничным ожиданиям бесило.
Как вспомню, как эта проклятая, насквозь мокрая, лишняя ткань прилипала к ее коже в той реке, обрисовывая то, что она так тщетно пыталась скрыть, меня, клянусь, передергивает до сих пор. Она не была, черт возьми, худой в моем привычном, хищном понимании этого слова – костлявой, угловистой моделью. Но и жирной ее назвать было бы абсурдным преувеличением, клеветой, недостойной даже такого циника, как я.
Да, у нее были большие, упругие бедра, которые, как ни странно, в голове тут же обрисовались в совершенно иной, эротической перспективе – приятно же, черт возьми, такие крепко держать во время секса, ощущать эту тяжесть и тепло. У нее был живот, небольшой, мягкий, который абсолютно не свисал жалким мешком, как у тех несчастных, а, наоборот, был деликатным изгибом, цепляющим взгляд. Она не была подтянутой в этом глянцевом, беспощадном смысле слова, скорее мягкой, уступчивой, словно созданной для того, чтобы ее прижимали к себе.
Картинка, предательски, уже запустила свой мучительный цикл в моей ненавидящей себя голове.
Я снова и снова прокручивал в голове тот чертов момент в воде. Образ, который должен был быть отвратительным и смешным, вдруг трансформировался в нечто поразительно чувственное и запоминающееся. Как эти рыжие, непослушные кучерявые пряди, темные от воды, облипляли ее лицо, шею, нежные изгибы рук, словно горящий ореол, подчеркивая ее уязвимость и дикую, неожиданную красоту. Как ее янтарные глаза смотрели на меня, прямо в мою холодную душу, полные золотого огня, искренности и никакого упрека. И как эти пухлые губы, которые я, признаюсь, захотел поцеловать с первой секунды, внезапно раскрылись в самой искренней и неожиданной улыбке, которую я когда-либо видел. Даже эта ее улыбка, невинная и неумелая, могла убить наповал своей невероятной силой и отсутствием всякой фальши.