— Жирная? — искренне смеялся Маркус, его беззаботность резала мне слух. — Вот тебе повезло, Волк. Не помню, чтобы ты когда-либо трахал жирных.
Я резко выдохнул, бросая на него ледяной, предупреждающий взгляд, который мгновенно стер с его лица веселье. Мой голос стал тихим, опасным, пропитанным непреклонной решимостью, которая пугала даже меня самого.
— Она будет первая и единственная. Я сломаю ее защиту и возьму то, что моё.
Маркус кивнул, хмыкнул что-то под нос, и уже собирался что-то сказать, когда в тишине комнаты раздался звонок. Телефон завибрировал на столе, и экран осветился знакомым именем — «Рыжая».
На секунду я просто смотрел на это слово, будто пытался понять, зачем она мне звонит, чего хочет, и почему внутри что-то дрогнуло, хотя я сам себе тысячу раз обещал, что она мне безразлична. А потом, как по инерции, губы сами растянулись в улыбке — неискренней, чуть нахальной, той самой, которая всегда у меня на лице, когда я снова чувствую, что могу играть.
— Да, рыжуля, — произнёс я нарочито ласково, протянуто, с тем холодным флиртом, который всегда раздражал её и почему-то доставлял мне удовольствие.
На фоне послышался кашель — сухой, хриплый, болезненный, будто кто-то выжимал из неё воздух. И я сразу узнал — эта дурочка снова не лечится как надо. Говорил же её сестре: если что-то понадобится — звонить мне. Но они обе одинаковые: гордые, упрямые, как будто вся сила мира держится на их маленьких плечах.
— Я тебе отправила проект, — произнесла она тихо, сипло, и я едва расслышал. — До понедельника выучи.
— Я подумаю, — ответил я, лениво, растягивая слова, словно не имел ни малейшего желания в это ввязываться.
— Что значит “подумаю”? — в её голосе прорезалась злость, смешанная со слабостью. — Зароцкий…
— Ну, — протянул я, усмехнувшись, — если ты согласишься со мной встретиться, тогда выучу.
Маркус приподнял бровь, затянулся сигаретой и, не говоря ни слова, продолжал наблюдать. У него был этот взгляд — прищуренный, испытующий, будто он видел, как я сам себя закапываю, но с любопытством археолога ждал, что из этого выйдет.
— Ты с ума сошёл? — прошипела она, и даже в её шёпоте было что-то живое, упрямое, что-то, что поднимало во мне злость и в то же время странное восхищение. — Я тебе, кажется, говорила...
— Рыжая, — перебил я, понизив голос, делая его почти мягким, но с тем холодным оттенком, который всегда звучал как вызов, — я соскучился. Что тебе стоит со мной встретиться на выходных? Мы так и не сходили в бильярд.
Повисла пауза. Я слышал, как она дышит, как кашляет снова — противно, мучительно, но не сдаётся. Даже болеет — с характером.
— Ты не будешь учить проект? — спросила она устало.
— Не-а, — сказал я просто, спокойно, будто речь шла о чём-то незначительном. — Пока ты со мной не встретишься — я даже не открою файл.
В трубке опять закашлялась — противно, надрывно, как будто воздух царапал ей горло изнутри. И этот звук вдруг резанул по нервам, будто кто-то прошёлся по ним наждаком. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, смотрел в потолок, стараясь стереть из головы всё — её голос, её упрямую мягкость, её дурацкую привычку всегда делать всё сама, будто мир обязан видеть в ней только силу, а не ту самую хрупкость, что сквозит в каждом её вдохе.
— Ты издеваешься надо мной? — спросила она после короткой паузы. Голос сиплый, слабый, но с тем самым тоном, от которого у меня всегда чесались кулаки.
— Рыжуля, — сказал я спокойно, почти ласково, — я тебя не видел три дня. Мне, чёрт возьми, хочется тебя увидеть.
— Наша последняя встреча закончилась моим бронхитом, — укоризненно напомнила она. И даже в этом упрёке звучало что-то… тёплое.
— В этот раз я не буду сталкивать тебя в воду, — усмехнулся я, глядя в пустоту. — Так мы договорились? Завтра заехать за тобой?
— Ты с ума сошёл, — сказала она.
— Так это да или нет? — тянул я, хотя и так знал ответ.
— Нет, — прозвучало чётко, уверенно, но я почему-то улыбнулся. Как идиот.