Меня раздражало, что она постоянно ускользает, будто тень — не догонишь, не поймаешь, не удержишь. Но, чёрт возьми, именно это и тянуло. Эта недоступность, эта её странная, детская вера, что если сказать “нет”, мир отступит. Мир — может, я — нет.
— Ты же знаешь, твоё “нет” меня не остановит, — напомнил я, и на губах появилась привычная ухмылка.
— Ты чокнутый, — ответила она, с каким-то почти усталым смешком.
— Знаю, — сказал я. — Завтра в шесть.
Она тяжело вздохнула. Я даже услышал, как она пытается не кашлять, но не выходит.
— Ладно, — произнесла наконец, — но в твою машину я не сяду.
— Снова начинаешь? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.
— Ты вытаскиваешь меня больную на улицу, я имею право хотя бы не садиться в твою машину.
— Пешком? — усмехнулся я, уже закипая. — Ещё больше хочешь заболеть, рыжая?
Она промолчала, но я почти видел, как она прищурила глаза, сжала губы, уткнулась в шарф — и с тем же выражением упрямого ребёнка, который готов умереть, лишь бы не поступиться принципом, упрямо смотрела куда-то вдаль.
Вот бесила она меня своей упёртостью. Так бы и придушил — не из злости даже, а от того, что не мог понять, почему она так на меня действует.
— Значит, пойдём пешком, — сказала она, упрямо, почти вызывающе.
— Никаких пешком, — рыкнул я. — Ты сядешь в мою машину. Без капризов, без истерик, без своих “не хочу”.
Я сам не узнал свой голос — резкий, с надрывом, будто внутри что-то сорвалось. Обычно я не повышал тона, не спорил, не уговаривал — привык, что женщины рядом со мной слушаются, молча, без возражений. Одного взгляда хватало. Но эта — нет.
— Я не выйду, если ты будешь на своём Ford, понял? — огрызнулась она.
— Не понял, — усмехнулся я. — Я тебя сам туда посажу. За руль или рядом — это уже будет зависеть от того, как сильно ты будешь сопротивляться.
— Придурок.
— Придумай что-то новенькое, рыжая, — сказал я с ленивой ухмылкой, но внутри уже кипело.
Она резко сбросила звонок — гудки оборвались, как удар. Я ещё секунду держал телефон у уха, потом кинул его на стол, раздался глухой звук пластика о дерево.
Маркус смотрел на меня с той самой ухмылкой, от которой хотелось выстрелить ему в ногу.
— Ты серьёзно? — спросил он, прищурившись. — Ты предложил ей сесть за руль своего зверя? Ты же никого к нему не подпускаешь.
Я провёл рукой по лицу, будто пытался стереть раздражение.
— Плевать, — выдохнул я. — Ради цели — это того стоит.
Маркус только хмыкнул, закуривая, глядя в окно, будто видел меня насквозь.
Я откинулся на спинку дивана, уставился в стену. В голове шумело. Чёртов Ford. Моё продолжение, моя территория, моя гордость. Я не позволял даже Маркусу сесть за руль, даже когда был пьян. Машина — это не просто железо. Это зверь, которого приручил сам. Мой запах, мои пальцы на руле, мои следы на педалях. Никто не трогал. Никогда.
А теперь я сам предлагал ей, второй раз — этой рыжей, упрямой, больной, с её сиплым голосом, с её странной уверенностью, будто мир не имеет права командовать ею. Предложил ей сесть туда, где до этого не сидел никто. И самое страшное — не жалел.
Вечером я заехал к матери. Двор был тот же — старый, с облупленными подъездами, запахом кошачьего дерьма и чьей-то давней жизни, которую давно уже пора было закопать. Машину поставил под окнами, как всегда, и, пока глушил двигатель, поймал себя на мысли, что не хочу выходить. Не хочу видеть всё это снова. Эти стены, этот дом, этот запах в квартире, где всё пропитано болью и безысходностью. Но вышел. Потому что надо.
Она открыла сразу — будто ждала. Всегда ждет. Всегда с этими чертовыми глазами, полными слез, будто я уехал на войну и вернулся чудом живой.
— Лёшенька, — протянула, и я, как по сценарию, натянул на лицо что-то похожее на улыбку, хотя внутри всё скрипело от раздражения.
Я протянул ей букет астр. Свежих, плотных, дорогих. Она всегда любила астры — ещё с тех времён, когда мы жили в Испании, в доме с зелёными ставнями и запахом жасмина по утрам. Она взяла букет, посмотрела на него как-то устало, с той же грустью, с которой смотрят на старые фотографии, где все живы и молоды.
— Красивые, — тихо сказала она.
Я не ответил. Просто прошёл в квартиру.
Всё то же самое. Пыль, лекарства, звук телевизора из комнаты, где лежит он. Этот дом давно умер, просто никто ему ещё не сказал.
— Как дела, мам? — спросил я, глядя на её руки, тонкие, с прожилками, уставшие, будто ей не сорок один, а все девяносто. — Ты опять не спала?
— Не бери в голову, Лёшенька, — сказала она, привычно оправдываясь, будто я судья. — Всё хорошо.
— Как он? — глухо спросил я, хотя ответ знал заранее.