— Пока никаких прогнозов, — покачала головой.
Я усмехнулся. Беззвучно. Горько.
Никаких прогнозов. Как будто тут может быть хоть один.
Она всё ещё любит его. Даже после всех лет, после всех унижений. Десять лет прошло после развода, а она — всё та же. Смотрит на него, будто он не мерзавец, а человек, за которого стоило прожить жизнь. Я никогда этого не понимал. Никогда.
Он ей изменял постоянно. Мама знала, терпела. Я видел всё это с детства. Слышал, как она плачет ночами, как потом улыбается, будто ничего не случилось. Он уходил, возвращался, а она прощала. Десятки раз. Я тогда думал, что любовь — это что-то святое, но, глядя на них, понял: любовь — это болезнь, которая превращает человека в тень.
Мама у меня красивая. Даже сейчас, когда усталость въелась в кожу и волосы потускнели, всё равно красивая. Испанская кровь, тяжёлые, густые волосы, серые глаза, в которых всегда этот тихий огонь. Когда-то она была яркой, живой. Смех у неё был звонкий, уверенный. Потом встретила моего отца.
Он приехал в Гранаду по работе, и всё завертелось. Через два года — я, через десять — развод.
Когда ей наконец надоело плакать, я сказал: «Хватит. Поехали домой». Домой — в Испанию. И мы уехали. Она подала на развод, и я впервые за много лет видел, как она улыбается по-настоящему. Жизнь вроде пошла, как надо. До тех пор, пока у него не нашли рак.
Сначала я даже не поверил. Он же вечный, этот человек, с его бесконечными женщинами, связями, бизнесом, вечным запахом дорогого виски и сигар. А потом — звонок. Старый друг семьи, мол, «Стейси, может, стоит помочь, отец умирает, некому ухаживать».
И кто, как вы думаете, поехал? Конечно, она. Моя мать. Святая женщина. С условием, что после его смерти компания перейдёт мне. Вот и вся мораль. Сделка века.
Я тогда спросил у неё:
— Стоит ли оно того, мам?
— Что ты такое говоришь, Лёшенька? — она посмотрела на меня как на чужого. — Каким бы он ни был, он твой отец.
— У меня нет отца, — сказал я. — У меня есть мама. Этого достаточно.
Она вздохнула, будто я опять разбил ей сердце.
Прошёл на кухню. Там пахло кофе и чем-то кислым — то ли лекарства, то ли время. Сел, уставился в стол. Молчание висело между нами, как старая простыня, натянутая до предела.
— Когда ты таким стал? — спросила она вдруг.
Я усмехнулся.
— Мам, ты чего? — сказал я, но она смотрела на меня иначе. Как будто впервые видела.
А я ведь и сам не знал, когда. Наверное, в тот момент, когда понял, что доброта — это слабость, а прощение — просто удобная форма самообмана. Когда понял, что никому до тебя нет дела, и даже самые близкие способны предать, если это хоть немного облегчит им жизнь.
Я стал грубым. Да, возможно. Безразличным — да, чертовски. Но по-другому нельзя. Не после того, как видишь, как твоя мать тащит на себе того, кто разрушил её жизнь, и при этом всё равно говорит о нём с теплотой. Как можно после этого верить в любовь?
— Ты ненавидишь меня? — спросила она вдруг, тихо, почти шёпотом, так, будто боялась услышать ответ.
Я поднял глаза. Мама сидела напротив, маленькая, уставшая, в её взгляде была эта вечная тревога, которая, кажется, поселилась в ней с тех пор, как я научился говорить.
— Мам, ты чего? — выдохнул я, глядя в её глаза. — Я тебя люблю, и ты это знаешь.
Наверное, она и правда была единственным человеком, кому я хоть раз сказал эти слова. Остальные… не заслуживали. Или я просто не видел смысла. Потому что все эти «люблю» давно превратились в звук — пустой, как звон монеты на дне пустого стакана.
— Прости, что нам пришлось вернуться, — сказала она.
Я усмехнулся, криво, почти незаметно.
— Мам, всё отлично. Честно. Не бери в голову.
Она кивнула, но я видел — не верит. Она вообще редко верит, когда я говорю «всё хорошо». Знает, что за этим стоит слишком много молчания, слишком много не сказанного.
Я сел, сцепив руки, и вдруг почувствовал, как тишина давит. Надо было её разрядить, отвлечь, перевести разговор, пока она снова не начала говорить о прошлом, об отце, о его боли, о своей любви, которой, по сути, давно не существует, но она всё ещё цепляется за её осколки, как за воздух.
Думай, Алексей. Про учёбу — не прокатит, она знает, что я давно туда хожу только потому, что надо. Про тусовки — не стоит, ей и так больно смотреть на то, кем я стал. Про Маркуса — нет, опять начнёт читать морали.
Лана. Вот выход.
— А у меня подруга появилась, — выпалил я, сам удивившись, насколько фальшиво это прозвучало.
Мама вскинула брови, глаза округлились, будто я сказал, что женюсь завтра или что у неё будет внук.
— Да что ты? — она даже присела ближе, как будто боялась пропустить хоть слово.