Я кивнул.
— Да. Её зовут Лана.
— Расскажи, — сказала мама, и в голосе появилось что-то детское, искреннее, как будто она на минуту забыла про всё, что её гложет.
Я задумался. С чего начать? С того, что Лана — как огонь, тихий, но обжигающий? Что она меня раздражает и притягивает одновременно? Что её голос иногда хочется заткнуть, но потом ловишь себя на том, что ждёшь, когда она снова что-то скажет?
— Она... удивительная, — сказал я. — По-своему красивая. У неё язык острый, как нож, и она всячески от меня бегает, будто я заразный. Но чем больше бежит — тем сильнее тянет. Она как магнит, только неправильный. Рыжая, веснушки, глаза такие, что если долго смотреть — можно забыть, как дышать. Тебе бы она понравилась.
Мама улыбнулась, мягко, с теплом, которого мне всегда не хватало.
— А как вы познакомились?
— В университете, — ответил я. — Она староста.
— Ответственная девочка, значит, — сказала она, и я усмехнулся.
Скорее зануда, если честно. Слишком правильная, слишком принципиальная. Из тех, кто говорит, что «так нельзя», когда все остальные просто делают. И всё же в ней что-то есть. Что-то, что выбивает почву из-под ног. Хотя я не хочу этого признавать.
— Вот, — сказала мама, — надеюсь, из тебя, балбеса, она сделает человека. — Она засмеялась, и на секунду её смех стал тем самым — тем, что я помнил с детства.
Я посмотрел на неё. Этот смех — как запах детства. Когда ещё не было отца с его изменами, не было ночей с плачем, не было боли. Только мы вдвоём, мама и я, и солнце за окном испанского дома.
— Ну, мам… — сказал я, улыбнувшись через силу.
— И когда же ты меня познакомишь со своей подругой? — мама смотрела на меня так, как будто пыталась прочитать все мои мысли, и я снова почувствовал ту легкую раздражающую уверенность, которая всегда выводила меня из себя.
Я пожал плечами, хмуро, с холодным равнодушием, будто этот разговор был последним, на что я готов тратить хоть каплю эмоций. – Вот я влип, – подумал я. – Лана меня убьет, она же совсем не такая, как себе представляет моя мама.
— Она сейчас болеет, — проговорил я ровно, почти безмятежно, но за этой спокойной маской скрывалась моя обычная грубость, дерзость, которая была привычкой и защитой одновременно. — Да и вообще… с ней немного тяжело.
Мама нахмурилась и слегка наклонила голову, словно психолог, который видит, что пациент уже готов лгать сам себе.
— В каком смысле? — спросила она мягко, с тем терпеливым интересом, который всегда заставлял меня чувствовать себя одновременно ребенком и взрослым идиотом.
— Она не такая, как все, – сказал я, чуть сдавив зубы, и позволил себе впервые за долгое время быть честным: — Ее красота… она другая. Не яркая, не кричащая, не броская, как у Любы, не та, что останавливает взгляд толпы. Она вся в учебе, в заботах, в каких-то бесконечных мелочах жизни, которые она тянет на себе будто без шанса отдохнуть.
— А когда внешность решала? — мама сказала это тихо, но с той мудрой настойчивостью, которая способна пробить любую броню. — Я твоего отца полюбила не за то, как он выглядит, а за то, как он смотрел на меня, как он чувствовал меня. Это потом все поменялось.
Я усмехнулся, дерзко, с холодной насмешкой, потому что слова мамы всегда казались мне и простыми, и сложными одновременно – слишком очевидными, чтобы их можно было проигнорировать, и слишком глубокими, чтобы их можно было сразу понять.
— Она тихая, закрытая, — продолжал я, словно прогоняя эти слова по венам, чтобы они оставили след. — Она не видит в себе идеальности, прячется за оверсайзами, говорит тихо, сторонится людей. Она словно невидимка, но при этом… с ней интересно. Она тащит на себе все: учебу, работу, пса, младшую сестру, и делает это так, будто это не тяжесть, а естественный порядок вещей. Я стараюсь, пытаюсь говорить, подходить, но она словно меня и не замечает, будто я воздух.
— Таким как она нужно пространство, — сказала мама, глядя на меня так, будто могла просканировать каждый мой нерв, каждую дрожь моей внутренней растерянности, которую я тщетно пытался скрыть за привычной маской равнодушия.
— То есть? — я усмехнулся, чуть пренебрежительно, как обычно, когда что-то было непонятно или слишком очевидно.
— Ты никогда не умел останавливаться, — мама продолжала спокойно, — Ты как баран шел напролом. Ты видел цель и хватал её, не останавливаясь, не думая о том, что у других есть чувства, свои пределы и свои страхи.
Я усмехнулся снова, с холодной насмешкой, которая всегда была моей первой линией обороны:
— Вот хреново, когда мама у меня психолог. — Я говорил это легко, будто шутил, хотя внутри что-то щемило и давило на грудь, как будто кто-то схватил меня за сердце и не отпускал.