В трубке послышался легкий кашель, сухой и хриплый, и я нахмурился, почувствовав привычное раздражение, смешанное с тревогой, которое я стараюсь не показывать:
— Рыжая, ты там лечишься вообще? — сказал я, холодно, с привычной грубостью, но голос выдавал скрытую заботу.
— Да, — коротко ответила она, словно это должно было быть достаточно.
— Не верю, — рыкнул я, дерзко, раздраженно, но с внутренним напряжением, потому что знаю, что ей не стоит так насиловать себя ради учебы.
— Тебе какая разница, Зароцкий? — сказала она, холодно и дерзко, но сквозь эту дерзость пробивалась слабость, которую я умудрялся уловить только потому, что привык видеть людей насквозь. — Я буду в университете на сдаче проекта, а это главное. Тем более мне некогда болеть.
Я почувствовал, как привычное безразличие дерзкого, грубого и холодного Алексея дрогнуло:
— Ты с катушек слетела? — выдавил я, едва сдерживая смесь раздражения и трогательной тревоги, которая всегда появляется, когда речь заходит о ней. — Бронхит — это не шутки.
— Какое тебе дело до меня? Это моя жизнь. — сказала она, голос резкий, почти вызов, и в этих словах чувствовалась её привычная упёртость, которая меня одновременно раздражала и, черт возьми, трогала.
Какое мне дело до неё? — пронеслось в голове, сначала с привычной дерзкой холодностью, с равнодушием, которое я так искусно отрабатывал годами. То, что я на самом деле чувствовал, было куда сложнее: я понимал, что хочу её контролировать, хочу вывести на эмоции, хочу столкнуть её с моей дерзостью и холодом, но внутри что-то дрожало. И, если быть честным с собой, единственная мысль, которую я пытался заглушить: я хочу трахнуть её и исчезнуть из её жизни, пока не успел увязнуть сильнее, пока не стало слишком больно и слишком сложно.
— Плевать. Сегодня в шесть, — сказал я коротко, дерзко, грубо, и больше ничего не добавил.
Разговор был окончен, потому что слова, которые можно было бы произнести, только разрушили бы мою привычную броню безразличия. Я скинул её номер и рухнул на диван, чувствуя, как привычная дерзость сталкивается с странной тревогой, с внутренним трепетом, который я так тщательно стараюсь игнорировать.
Это уже ненормально. Я переживаю за серую мышь, которая, черт возьми, не просила моего внимания, когда мне следовало бы просто трахнуть её, сделать своё дело и забыть, потому что спор есть спор, а я никогда не проигрываю. Прав был Маркус, я становлюсь мягким, слишком мягким, если честно, и это злит меня не меньше, чем её упёртость. Меня никогда не привлекали рыжие девушки, с веснушками, полненькие, и уж точно не такие тихие, как она. Всё это нарушает мои привычные схемы, рушит мои правила игры, а мне нужны только разгрузка, азарт и привычная простая пустота, которую я привык создавать вокруг себя.
Мне легче было бы просто отдать Маркусу пять тысяч и забыть, раствориться в этом привычном мире без эмоций, без привязанностей, но я никогда не проигрывал. И что я за человек буду, если не смогу довести дело до конца? Всё точно — сегодня с рыжей прогуляюсь, выдержу этот странный дуэт дерзости и упёртости, а потом — бар, алкоголь, какая-нибудь очередная телка, чтобы выбить из головы золотистые глаза, мягкую улыбку и ощущение того, что внутри кто-то начинает трепетать, когда она рядом.
Я пошёл в душ, ледяные струи били по волосам, спине, плечам, скатывались по коже, словно смывая с меня остатки сомнений, чувства, которое я не хочу признавать, внутренний трепет и тревогу, что я начал испытывать, когда речь заходила о ней. Не думай, — повторял я себе, с привычной дерзостью, с этой холодной бронёй, которую всегда носил, чтобы скрывать свои слабости. Не думай, Алексей, не вздумай позволить себе хоть на минуту сдаться этим странным эмоциям, иначе ты потеряешь контроль. Расслабься. Только лед, только вода, только холод, который смывает всё лишнее и оставляет привычное безразличие.
Я пытался забить голову чем-то посторонним, погрузиться в привычный хаос своих мыслей, в музыку, в пустые соцсети, но флешбеки из прошлого, как назойливые фантомы, ломали мою защиту: наша первая прогулка. Эта маленькая, чертова стрелка — Лана — вытянула меня гулять! ГУЛЯТЬ! И я, как идиот, поддался её энергии, а потом она, с этой несносной упёртостью и дерзостью, столкнула меня в воду, смеялась, как безумная, и я не смог удержаться — обманом потянул её вслед. Чёрт возьми, и теперь её образ перед моими глазами, как будто она осталась там, на мокром берегу, смеясь, не отпуская меня ни на секунду. Её смех до сих пор звучит в ушах, звонкий, заразительный, и даже когда я поднял её на плечо, не ощущал тяжести — только тепло, её пухлые щеки, горячие слёзы, которые я запомнил дотошно, словно отпечатки на ладонях. Нет, черт возьми, всё, я с катушек начинаю слетать, и это бесит меня сильнее, чем она могла бы подумать.