— Нет. Я тебя просила, — ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что знала: стоит только взглянуть — и снова потеряю самообладание.
— Я тебе тоже говорил, рыжая, — его голос стал холоднее. — Не заставляй меня выходить и сажать тебя силой.
Я усмехнулась. Конечно. Угроза. Давление. Как всегда. Он не умеет иначе. Всё через силу, через этот мужской напор, как будто женщина — это не человек, а вызов, который нужно победить.
— Кто-то сегодня явно без настроения, — пробормотала я тихо, больше себе, чем ему. — Ну и пусть. Я пешком дойду.
— Рыжая! — рявкнул он, и это прозвучало почти как выстрел.
Я повернулась и, не сдержавшись, бросила:
— Не смей мне приказывать, какашка.
Он резко открыл дверь машины, и я вздрогнула — от звука, от того, как он это сделал, от его походки. Бенчик от сигареты полетел на тротуар, оставив за собой короткую дугу искр. Ну конечно. Мусорное ведро ведь для слабаков, зачем нагибаться, если можно просто бросить и идти дальше, оставляя за собой след.
Он подошёл ближе, медленно, как будто растягивая момент. Его серые глаза, обычно ленивые и прищуренные, стали стальными, холодными, от них хотелось либо убежать, либо ударить. На скулах играли желваки. Я не знала, кто его так разозлил — я, утренняя ссора, мир, или он просто всегда такой — сдержанный шторм, готовый взорваться в любую секунду.
— Сядь в машину, — сказал он тихо, но в этом «тихо» было больше угрозы, чем если бы он крикнул.
Я уже хотела ответить ему чем-то колким, но вдруг за спиной прозвучал голос:
— Отойди от моей сестры!
Я даже не успела повернуться — просто сразу почувствовала: Альбина. Моя маленькая героиня, мой вечный защитник в миниатюрном теле.
— Привет, Альбина, — сказал он спокойно, без намёка на раздражение.
— Отойди от неё, пожалуйста, — твёрдо повторила она, и я знала, что если бы у неё было оружие, она бы и правда встала между нами до последнего.
Он сделал шаг назад, будто признавая — да, границы есть. И именно это меня поразило: он отступил. Он, которому чуждо слово «уступить».
Альбина подошла ко мне, и я почувствовала, как её пальцы сжали мою руку. Сильно. По-детски. Так, будто держала не просто за ладонь — за душу, не отпуская. Её зелёные глаза, всегда мягкие, теперь горели злостью. Она смотрела на него так, будто готова была растерзать.
— Я с вами поеду, — сказала она, не отводя взгляда.
— Ляля... — начала я, но она не дала договорить.
— Я тебя с ним не оставлю. Игнат подъедет уже к центру, — добавила она, словно ставя точку.
— Договорились, — легко ответил Алексей, и его губы изогнулись в усмешке, от которой у меня внутри всё скрутилось. — Теперь, рыжуля, ты сядешь в машину?
— Только сзади, — предупредила я, чувствуя, как внутри загорается злое удовлетворение.
Он закатил глаза, молча открыл дверь, подвинул сиденье. Я не люблю двухдверные машины — это всегда неудобно, как будто тебя заставляют пролезать в мир, в который ты не хочешь входить.
Первая села Ляля — гордо, с прямой спиной, как маленький генерал, охраняющий старшую сестру. Потом и я. Он улыбался — так, как улыбаются мужчины, когда чувствуют, что выиграли.
Он вернул сиденье на место, сел за руль, и машина мягко загудела, выезжая со двора. Я смотрела в окно — на облупленные стены, на прохожих, на серое небо. Он достал какой-то мешок и протянул мне. Не отрывал взгляда от дороги, будто это не имело никакого значения, будто всё происходящее — просто побочный эффект его движения по трассе, ритма мотора, какой-то внутренней задачи, понятной только ему.
— Что это? — спросила я, чувствуя, как сердце неприятно кольнуло.
— Лекарства, — просто ответил он, без тени эмоций, как будто говорил о чем-то обыденном, вроде хлеба или соли.
— У меня есть! — выдохнула я, чувствуя, как в груди поднимается что-то между раздражением и страхом, потому что я знала, что с ним всё никогда не бывает просто.
— Дерьмовые, — ответил он, почти спокойно, но с той самой интонацией, что резала воздух, как нож по стеклу. — Которые ничего не могут тебе сделать, кроме как вызвать привыкание. Дешёвка. А эти… — он чуть усмехнулся, и от этого усмешка показалась мне каким-то вызовом. — Эти лучше. Намного. Качественнее.
Я сжала пальцы, ногти впились в ладони, будто хотели выцарапать изнутри злость, что поднималась, как буря.
— И сколько я тебе должна? — спросила я, не глядя на него.
— Нисколько, — ответил он.
— Я тебе отдам деньги, — я чувствовала, как в голосе дрожит какая-то отчаянная попытка сохранить достоинство, хотя кому оно нужно, если тебе бросают на ноги мешок с лекарствами.