Я смотрел на неё и не чувствовал ровным счётом ничего. Ни интереса, ни раздражения. Она не вызывала желания, не вызывала даже отвращения — просто пустое место, заполняющее кадр.
Если бы кто-то спросил, что во мне не так, я бы ответил — я устал от лиц. Все одинаковые, все что-то изображают. А эта... даже не пытается. И, может, именно поэтому неинтересна.
— А вы, Алексей, присаживайтесь и не мешайте, — сказала препод.
— Так точно, — усмехнулся я, отдавая воображаемую честь.
Кто-то из девчонок хихикнул, кто-то фыркнул — стандартная реакция. Пусть думают, что я самовлюблённый придурок. Пусть. Это проще, чем объяснять, почему я действительно такой.
Я прошёл к последнему ряду, медленно, с той небрежной уверенностью, которая раздражает слабых. Сел рядом с брюнеткой — та сразу поправила волосы, кинула на меня оценивающий взгляд, поджала губы.
Пахло дешевыми духами, сладко, приторно. Как будто хотела задушить собой пространство.
Я закатил глаза.
Плевать.
Я сидел, развалившись на стуле, и лениво водил ручкой по полям тетради. Не потому что писал — просто, чтобы не заснуть окончательно. Всё, что говорила эта... как её там? Не помню. Какая-то Валерия Андреевна, кажется. Вечно злая, вечно со своим высокомерием, будто ей платят за каждое осуждение. Я слушал краем уха, запоминал автоматически. Мозг, как бы я ни хотел его отключить, всё равно работал — схватывал, сортировал, раскладывал по полочкам. Я не записывал ни слова — не нуждался в этом.
Брюнетка справа постоянно касалась меня — локтем, плечом, ногой. Невзначай, но специально. Девчонки, как только чувствуют запах интереса, начинают метаться, будто на них навели прожектор. А я просто хотел спать.
Серьёзно. Если бы можно было сейчас вырубиться и проснуться завтра — я бы подписал контракт не глядя.
Препод, конечно, не дремала. Её взгляд я ощущал даже затылком. Такое чувство, будто она решила устроить себе развлечение: наблюдать за «новеньким по обмену», как за опасным зверем в клетке. Я уже знал этот тип людей — строгие, правильные, занудные. Те, кто за правилами прячут собственное одиночество.
И да, мне откровенно плевать.
Когда раздался звонок, я даже не сразу понял, что он звенит. Оказывается, я задремал. Приятно. Давно не спал хоть минуту без мыслей.
Я потянулся, зевнул, посмотрел по сторонам. На меня уставились две пары глаз. Одни — холодные, зелёные, острые как ножи. Препод. Вторые — тёплые, янтарные, настороженные, будто у испуганного зверька. Рыжая. Моя сегодняшняя «загадка» без загадки.
— Доброе утро, — сказал я спокойно, с полуулыбкой, как будто ничего не произошло.
— Алексей, — резко произнесла препод, — мало того, что вы опоздали на занятие, так вы ещё и спать умудряетесь! Мы вас уже пять минут ждём.
Я пожал плечами.
— Ну извините, — протянул я лениво, — ночка сложная была.
Кто-то в аудитории прыснул со смеху. Девчонки обычно ловят эти фразы на лету — им нравится дерзость, особенно когда не к ним обращена.
— Валерия Андреевна, можно я пойду? — послышался тихий голос.
Я сразу узнал его. Рыжая. Голос почти неуверенный, мягкий, ломкий.
Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, будто место под ней внезапно стало слишком горячим. Руки сцеплены, взгляд вниз, губы сжаты. Вся — одно сплошное «мне некомфортно».
— Нет, Стрельцова, — отрезала препод. — Ты свою задачу уяснила?
«Стрельцова», — мысленно повторил я.
Теперь хоть фамилию знаю.
— Почему кто-то другой не может показать университет? — спросила она. Голос чуть дрогнул.
Неплохая попытка, но препод, конечно, не купилась.
— Потому что, Стрельцова, это ваша обязанность как старосты, — сухо ответила она.
Староста.
Я чуть усмехнулся.
Отлично. Значит, именно эта робкая рыжая с глазами цвета золота будет таскаться за мной целый день, изображая вежливость и мучаясь от каждого моего взгляда. Замечательно.
Ровно то, что нужно для начала скучного учебного года.
Я посмотрел на неё. Она снова опустила глаза, будто прятала себя от мира, как ребёнок под одеялом.
Ни уверенности, ни огня, ни даже тени характера. Просто тишина в человеческом облике.
И всё же — я не мог не заметить, как ей не по себе.
Она будто боялась дышать громко, чтобы не мешать другим.
Я не понимал таких людей.
Жизнь слишком коротка, чтобы быть невидимкой, но она, похоже, решила раствориться окончательно.
Когда все вышли из аудитории, в комнате повисла тишина — вязкая, как пыль после дождя.
Я сидел, лениво глядя на преподавательницу, которая что-то там объясняла своей «старосте». Рыжая стояла перед ней, как школьница, застигнутая на месте преступления, нервно перебирала пальцы и кивала на каждое слово.