Я снова посмотрела на Зароцкого. Он стоял чуть позади, с руками в карманах, но глаза у него не были равнодушными. Он не просто смотрел — он наблюдал, ловил каждое движение, будто хотел запомнить, как я морщу лоб, как касаюсь губ, как поправляю рукав толстовки.
— Мне от тебя ничего не надо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё кипело, словно затаённый вулкан, который вот-вот выбросит лаву. — Может быть, ты сможешь задобрить Альбину, она хоть и отходчивая, но я…
Он улыбнулся — той своей наглой, самоуверенной улыбкой, которая раздражала и в то же время странно завораживала.
— До конца вечера я заставлю тебя улыбнуться и покажу, что я не такой жук, каким тебе кажется, — сказал он спокойно, будто это была самая простая вещь на свете.
В этот момент ко мне подбежала Альбина, вся сияющая, слегка взъерошенная, с глазами, полными беспокойства и удивления:
— Лана, у меня оплату не принимают! — сказала она, слегка запинаясь, будто слова просто выпали из её уст, не успев обдуматься.
Я резко повернулась к Зароцкому.
— Зароцкий… — прошипела я, не подбирая слов. Сердце билось быстро, а ладони непроизвольно сжались в кулаки.
Он уже направлялся к кассе, не спеша, с лёгкой грацией того, кто привык брать на себя инициативу и решать, что правильно. Альбина стояла рядом, глаза её были широко раскрыты, словно она наблюдала за каким-то чудом.
— Он что… оплатил косметику? — спросила она, не скрывая удивления.
— Да, — сказала я, чуть сдерживая улыбку. — Решил извиниться вот так.
— Вот жук, — фыркнула она, и я не смогла удержаться, рассмеялась, почти тихо:
— Я его так же назвала.
Игнат подошёл к нам, его взгляд был внимательным, чуть настороженным, как будто он проверял, не произошла ли какая-то катастрофа.
— Странный тип. Не нравится он мне, — сказал он, и я почувствовала, как в груди снова защемило.
— Он никому не нравится, — заметила Альбина с лёгкой усмешкой, и в её голосе сквозила та уверенность, которой я так завидовала: спокойствие, умение видеть мир без лишней драмы.
Я следила за Зароцким: он что-то обсуждал с консультантом, а та, молодая девушка с аккуратно собранными волосами, смотрела на меня, затем улыбнулась и пошла к стенду с духами. И тут моё терпение лопнуло:
— Ну уж нет, — вырвалось у меня, почти сквозь зубы. — Это что он творит?
— Я его тресну скоро по голове, — злилась Альбина, уже готовая вмешаться.
Я подошла к консультантке — той самой Кристине, которая сейчас держала флакон в руках, и Зароцкий рядом, будто ребёнок, восхищённый своей первой победой. Он стоял чуть согнувшись, глаза горели интересом, а уголки губ дрогнули в еле заметной улыбке.
— Да точно, это Flora Gorgeous Gardenia Gucci, Алексей, — сказала консультантка, принюхиваясь к моему парфюму.
Я не удержалась:
— Ты что творишь, Зароцкий? — спросила я, пытаясь сохранить хоть каплю контроля над ситуацией.
Он посмотрел на меня спокойно, почти невозмутимо:
— Выбираю для тебя парфюм.
Я едва не рассмеялась от того, как серьёзно он говорил, словно весь мир держался на этом выборе, словно весь смысл его существования заключался в том, чтобы купить мне что-то, чего я не хочу.
— Девушка, мне ничего не надо, — вмешалась я, снова чувствуя прилив раздражения. — У этого молодого человека явно не всё в порядке с головой.
— А вроде бы всё в порядке, — усмехнулся он и повернулся к Кристине. — Упакуй их и положи ещё Chloe Roses de Chloe. — снова обратился ко мне. — Рыжуля, твоя сестра оценит этот аромат.
Я выдохнула, не зная, что делать с эмоциями — смесь раздражения, усталости, лёгкого трепета и какой-то странной, болезненной теплоты внутри.
— Ты… — выдохнула я, но слова застряли в горле.
— Давай без истерик, — сказал он спокойно, без тени раздражения, но с той силой, что не позволяла спорить. — Оплата уже проведена, возврат здесь не сделают.
Я вылетела из магазина, словно пуля, не оборачиваясь, не оглядываясь на витрины с блестящими флаконами духов, на консультантов, на людей, что толпились между стеллажами, обнюхивали крема и обсуждали скидки. Вдох… выдох… вдох… выдох… — каждое дыхание отдавалось в груди тяжёлым, резким эхом, будто я пыталась сдуть с себя весь этот безумный, сладковато-химический воздух. На чеке — пара сотен. Пара сотен, которые для кого-то — сущие гроши, но для меня — маленькая, почти болезненная нагрузка на карман, на сердце, на всё, что обычно держит меня в привычной ровности. Ничего страшного, подумала я. Верну должок. И за лекарства, и за эту, чертову, косметику.
Не знаю, как я дошла на ватных ногах до бильярдной. Казалось, каждый шаг давался через непреодолимую тяжесть, словно по венам текла не кровь, а свинцовая лента, а мозг пытался напомнить, что вот, всё это — просто вечер, просто игра, просто обычные люди вокруг, но мысли ломались, сталкивались друг с другом и падали в пустоту.